Фандом: Overwatch. А ведь когда-то Гейб считал, что научился не думать о себе, как об омеге, как об изначально бесправном существе, величайшее счастье в жизни которого — это поклонение альфе как святыне. Ему даже казалось, что все обойдется, но потом появился Джек и…
Добавить в моё избранное
270 мин, 22 сек 15321
И один из тех детей бросился наружу, к пролому. Я за ним — и меня там ждали. Сначала выстрелили в живот, потом ударили прикладом в лицо и повалили на землю.
Живот, лицо, спина — Гейб это помнит. Помнит, как Джеку было больно. Ну да с чего бы он забыл, если учесть, что именно с той боли все и началось.
— Потом пришел Солеи — он жив, кстати? Если да, то ненадолго. И пару минут рассказывал мне, почему со мной так обошлись и сколько ему за это заплатят. Я так понял из того, что удалось подслушать уже потом, что на меня у «Когтя» никаких планов не имелось. Я сам военный, мой омега тоже. Слишком опасное сочетание. Кто там был, кроме Солеи, я не видел, но кто-то был. Люди, обычные, не бета.
— Ну они оказались правы, — смеется Ана. — Кто такой Солеи и что произошло дальше?
— Один из наших бывших сослуживцев, — туманно объясняет Гейб. — Жив. Кто бы с ним что сделал? Причин-то не наблюдалось.
Теперь наблюдается. Одна большая такая, серьезная причина. Правда, Гейб подозревает, что вырвать Солеи глотку ему не удастся, слишком предвкушающим и злым чувствуется сейчас Джек.
— Он тебе ничего не сделал? — Его злость вдруг сменяется беспокойством.
Гейб мотает головой:
— Нет, конечно. Пытался опять полапать, получил локтем в рожу, а на утро меня на базе уже не было.
— Это хорошо. — Беспокойство уходит, но не до конца. — Ему повезло. Возможно… ну да неважно. Потом мне что-то вкололи, и в себя я пришел уже в той лаборатории, привязанный к столу. Вокруг меня ходил мужик в белом халате и восхищался тем, какой я чудесный экземпляр. И говорил кому-то, что тому, кто меня… предоставил, надо доплатить: вдруг у него в запасе еще похожие на меня водятся. Что они собираются делать со мной, мне не сообщали. Успокоили уколом, когда я пытался вырваться, поставили капельницу и стало… больно.
Четыре часа в сутки боли, двадцать часов холода, три недели подряд — это Гейб тоже помнит, и не забудет никогда, хоть и не отказался бы забыть.
— Дальше все отрывочно. Больно, холодно, снова больно, лампы над головой, тот самый мужик, уговаривающий меня потерпеть и не выть, как больную собаку. Хороший мальчик, умный мальчик, сейчас все пройдет. Часы на стене, какие-то люди, голоса. Ты где-то очень далеко, и тебе плохо, а я не могу ничего сделать, чтобы тебе помочь. А потом…
Он замолкает и прижимает Гейб к себе чуть крепче. Еще немного — и затрещат ребра, но Гейб не пытается разжать его руки, Джек расслабляется сам, уткнувшись лбом в его висок.
— Потом мне стало все равно, и я начал забывать. Тебя, вообще все, но тебя в первую очередь. И я знал, что есть что-то важное, о чем я обязан помнить, но не помнил и даже не догадывался, где искать те воспоминания. В какой стороне. Меня самого тоже как бы не было. То есть я был, но… не совсем я, что ли. Они учили меня пользоваться моим новым телом, давали задания, но все в пределах здания лаборатории, засовывали в морозилку, проводили тесты, рассказывали, как я буду им полезен, но все это как бы проходило мимо меня. Мне отдавали приказы, я понимал, что они общаются со мной, но мне было все равно. Приказы так приказы, убийства так убийства, опыты так опыты — плевать.
Это Гейб тоже помнит — и как его пугало временами такое состояние Джека. Не всегда, конечно, безразличие было лучше боли и холода, но иногда… Да.
— Какие опыты? — пробует уточнить Ана.
Джек пожимает плечами:
— Не помню. Я вообще не помню деталей, все смутное, размытое, как будто смотришь сквозь грязные очки. Не имеющее ко мне никакого отношения. Это сложно объяснить, но я стал нормальным собой буквально час назад. Вернулся к себе или как-то так.
— Почему? — спрашивает Гейб, хотя точно знает ответ. Но его было бы приятно услышать.
— Потому что тебя пытались убить. Но к тому моменту я тебя уже вспомнил. А началось все с простого задания — первого за пределами лаборатории. Проверить гостей в отеле. Они не знали, скорее всего, кем ты мне приходишься, иначе не послали бы меня туда. Ну или наоборот, знали, но были уверены, что я тебя не вспомню. Я и не вспомнил, но я увидел тебя с ребенком на руках и подумал: «Сколько же прошло лет»… На тот момент я понятия не имел, о каких годах идет речь, но эта мысль привела меня в ужас. Я вернулся в лабораторию и с ходу получил выговор за то, что не мог доложить, сколько новых людей появилось в городке. Потом они начали обсуждать, что если там Рейес и Амари, то надо готовиться к неприятностям, а еще лучше — убить этих двоих прямо в отеле.
Джек тихо-тихо смеется:
— Идиоты. Фамилии мне тоже ничего не сказали, но я точно знал, что не могу допустить того, чтобы они выполнили запланированное. Потом док приказал мне убраться и не мешать. Я разозлился. Результаты вы видели.
Гейб обдумывает его слова и приходит к выводу, что Джека лучше не злить больше никому и никогда. На всякий случай.
Живот, лицо, спина — Гейб это помнит. Помнит, как Джеку было больно. Ну да с чего бы он забыл, если учесть, что именно с той боли все и началось.
— Потом пришел Солеи — он жив, кстати? Если да, то ненадолго. И пару минут рассказывал мне, почему со мной так обошлись и сколько ему за это заплатят. Я так понял из того, что удалось подслушать уже потом, что на меня у «Когтя» никаких планов не имелось. Я сам военный, мой омега тоже. Слишком опасное сочетание. Кто там был, кроме Солеи, я не видел, но кто-то был. Люди, обычные, не бета.
— Ну они оказались правы, — смеется Ана. — Кто такой Солеи и что произошло дальше?
— Один из наших бывших сослуживцев, — туманно объясняет Гейб. — Жив. Кто бы с ним что сделал? Причин-то не наблюдалось.
Теперь наблюдается. Одна большая такая, серьезная причина. Правда, Гейб подозревает, что вырвать Солеи глотку ему не удастся, слишком предвкушающим и злым чувствуется сейчас Джек.
— Он тебе ничего не сделал? — Его злость вдруг сменяется беспокойством.
Гейб мотает головой:
— Нет, конечно. Пытался опять полапать, получил локтем в рожу, а на утро меня на базе уже не было.
— Это хорошо. — Беспокойство уходит, но не до конца. — Ему повезло. Возможно… ну да неважно. Потом мне что-то вкололи, и в себя я пришел уже в той лаборатории, привязанный к столу. Вокруг меня ходил мужик в белом халате и восхищался тем, какой я чудесный экземпляр. И говорил кому-то, что тому, кто меня… предоставил, надо доплатить: вдруг у него в запасе еще похожие на меня водятся. Что они собираются делать со мной, мне не сообщали. Успокоили уколом, когда я пытался вырваться, поставили капельницу и стало… больно.
Четыре часа в сутки боли, двадцать часов холода, три недели подряд — это Гейб тоже помнит, и не забудет никогда, хоть и не отказался бы забыть.
— Дальше все отрывочно. Больно, холодно, снова больно, лампы над головой, тот самый мужик, уговаривающий меня потерпеть и не выть, как больную собаку. Хороший мальчик, умный мальчик, сейчас все пройдет. Часы на стене, какие-то люди, голоса. Ты где-то очень далеко, и тебе плохо, а я не могу ничего сделать, чтобы тебе помочь. А потом…
Он замолкает и прижимает Гейб к себе чуть крепче. Еще немного — и затрещат ребра, но Гейб не пытается разжать его руки, Джек расслабляется сам, уткнувшись лбом в его висок.
— Потом мне стало все равно, и я начал забывать. Тебя, вообще все, но тебя в первую очередь. И я знал, что есть что-то важное, о чем я обязан помнить, но не помнил и даже не догадывался, где искать те воспоминания. В какой стороне. Меня самого тоже как бы не было. То есть я был, но… не совсем я, что ли. Они учили меня пользоваться моим новым телом, давали задания, но все в пределах здания лаборатории, засовывали в морозилку, проводили тесты, рассказывали, как я буду им полезен, но все это как бы проходило мимо меня. Мне отдавали приказы, я понимал, что они общаются со мной, но мне было все равно. Приказы так приказы, убийства так убийства, опыты так опыты — плевать.
Это Гейб тоже помнит — и как его пугало временами такое состояние Джека. Не всегда, конечно, безразличие было лучше боли и холода, но иногда… Да.
— Какие опыты? — пробует уточнить Ана.
Джек пожимает плечами:
— Не помню. Я вообще не помню деталей, все смутное, размытое, как будто смотришь сквозь грязные очки. Не имеющее ко мне никакого отношения. Это сложно объяснить, но я стал нормальным собой буквально час назад. Вернулся к себе или как-то так.
— Почему? — спрашивает Гейб, хотя точно знает ответ. Но его было бы приятно услышать.
— Потому что тебя пытались убить. Но к тому моменту я тебя уже вспомнил. А началось все с простого задания — первого за пределами лаборатории. Проверить гостей в отеле. Они не знали, скорее всего, кем ты мне приходишься, иначе не послали бы меня туда. Ну или наоборот, знали, но были уверены, что я тебя не вспомню. Я и не вспомнил, но я увидел тебя с ребенком на руках и подумал: «Сколько же прошло лет»… На тот момент я понятия не имел, о каких годах идет речь, но эта мысль привела меня в ужас. Я вернулся в лабораторию и с ходу получил выговор за то, что не мог доложить, сколько новых людей появилось в городке. Потом они начали обсуждать, что если там Рейес и Амари, то надо готовиться к неприятностям, а еще лучше — убить этих двоих прямо в отеле.
Джек тихо-тихо смеется:
— Идиоты. Фамилии мне тоже ничего не сказали, но я точно знал, что не могу допустить того, чтобы они выполнили запланированное. Потом док приказал мне убраться и не мешать. Я разозлился. Результаты вы видели.
Гейб обдумывает его слова и приходит к выводу, что Джека лучше не злить больше никому и никогда. На всякий случай.
Страница 68 из 73
