Спонтанность

Но в то же время и не хочется, потому что Гермиона такая спокойная и идеальная, и она моя. И прошлой ночью мы впервые спали в одной постели.

Джинни постоянно меня дразнит. Она говорит, что мы с Гермионой спали вместе почти девять месяцев. Ну да, в палатке вместе с Гарри! К тому же мы были в бегах. И я почти всё время вёл себя, как полный придурок. Но Гермиона никогда не испытывала ко мне ненависти. По крайней мере, так она сказала мне прошлой ночью.

Не знаю, почему она не возненавидела меня — я сам себе был отвратителен.

Я лежу и смотрю на спящую Гермиону.

Она вдыхает через нос, выдыхает через рот. Её губы расслаблены и слегка приоткрыты, и с каждым выдохом я слышу лёгкое «пф-ф». Этот равномерный, спокойный звук заставляет моё сердце биться сильнее. Она сводит меня с ума (впрочем, Гермиона всегда сводит меня с ума, и мне это нравится). И вдруг я понимаю, что именно с этого «пф-ф» начинались другие звуки, которые она издавала прошлой ночью. Мерлин, те звуки были ещё лучше. Вздохи: сначала отрывистые, потом глубокие, резкие и хриплые; несколько стонов, два раза то самое слово на букву«f» и наконец, тонкий вскрик.

От этих мыслей у меня сносит крышу.

Я должен разбудить её и немного попрактиковаться. Но если я её разбужу, она разозлится.

Ну что за чёрт!

Снова думаю о прошлой ночи, хоть это накручивает меня ещё больше.

Я не ожидал, что мы сюда придём. Думаю, что в глубине души я на это надеялся. Но, честно, всё, чего я изначально хотел — это провести один день наедине с Гермионой. Я хотел, чтобы она отдохнула от зубрёжки, потому что она слишком много учится. Но мы каким-то образом оказались здесь, в одной постели. Оказывается, Гермиона давно этого хотела.

Жаль, что я этого не узнал раньше!

Прошлой ночью она дала мне столько инструкций, что я не удержался и спросил, откуда она всё это знает, ведь для нас обоих это был первый раз.

Гермиона сказала, что прочла много специальной литературы. Ну, естественно! Потом я спросил, были ли там картинки, и, к моему удивлению, она вспыхнула. Когда я предложил сдать пробный экзамен, она рассмеялась. Мне нравится смешить Гермиону. Это непросто, но оно того стоит.

Чёрт! Левая нога снова затекла.

Я двигаюсь совсем чуть-чуть, но этого достаточно, чтобы одеяло сползло вниз на один дюйм. Я смотрю на контраст между кожей, ареолой и соском и не могу оторваться.

Если бы Гермиона проснулась, то обвинила бы меня в том, что я пялюсь на её грудь (она бы использовала именно это слово). Я не стал бы ничего отрицать и сказал, что у неё классные сиськи (так их называю я) и что ими хочется всё время любоваться. И вообще, зачем ещё они нужны — естественно, кроме как для ласк и поцелуев?

Мерлин, я больше не могу! Я схожу с ума! Я мог бы…

Моя рука сама тянется вниз. Но если Гермиона проснётся и будет в хорошем настроении, то мы сможем…

Силой воли заставляю себя смотреть и ждать.

Её груди странным образом исчезают, когда она лежит на спине. Они всё равно очень красивые, но они как бы стекают в стороны, и мне хочется вернуть их назад.

Я должен это прекратить.

Рон, смотри, но не трогай.

Нет, я определённо сейчас сойду с ума!

Как мне отвлечься от мыслей о Гермионе?

Смотрю на свою веснушчатую, покрытую шрамами руку, но это не помогает. Подношу её к Гермионе, начинаю сравнивать цвета, но задеваю одеяло, и она открывает глаза. Её карие глаза сияют, и я вдруг понимаю, что её дыхание давно перестало быть равномерным. Интересно, как долго она не спит?

— Рон, что ты делаешь? — сонно спрашивает Гермиона.

— Сравниваю цвета. Прости, что разбудил, — виновато говорю я.

— Цвета?

Моя рука скользит под одеялом, накрывает одну грудь, и я начинаю свои объяснения. У меня большая ладонь — ладонь ловца — и грудь Гермионы легко в ней помещается. Я мну и двигаю к центру мягкую плоть, наблюдая за тем, как она струится под моими пальцами. Гермиона не шлёпает меня по руке, а лишь сонно улыбается.

— Моя кожа и веснушки, твоя кожа и ареола, — говорю я, смакуя последнее слово.

— Кажется, тебе понравилось это слово, — она смеётся. Это добрый знак.

— Ареола, ареола, ареола, — напеваю я и добавляю: — На самом деле, мне нравится не слово, а твои ареолы. Но я должен взглянуть на них поближе, чтобы точно в этом убедиться.

Наклоняюсь к её груди, и Гермиона снова смеётся.

— Рон, ты неисправим, — говорит она.

— Моя неисправимость — повод быть к тебе поближе, — соглашаюсь я. Гермиона смеётся над моим неудачным каламбуром, а я начинаю легко и быстро двигать большим пальцем по её правому соску. Он напрягается и твердеет, я наклоняюсь ещё ниже и тихонько дую на левую ареолу. Левый сосок так соблазнительно дёргается, что мне ничего не остаётся, как лизнуть его.