Фандом: Гарри Поттер. Саммари: У Тарквина МакТавиша на плече есть татуировка Афины Паллады. — А почему у вашей греческой богини шотландский профиль? — Последний, кто об этом спрашивал, окончил свои дни лососем.
Добавить в моё избранное
18 мин, 59 сек 1317
— «Пророк» интересуют принцип и формула данной трансфигурации? — добродушно улыбнулся МакТавиш. — Пророк«интересуете вы! Вот, к примеру, — он достал из портфеля несколько старых колдографий, — эта татуировка.»
МакТавиш вскинул кустистые рыжие брови и взял один снимок. Действительно, он и есть — но это была не стандартная колдография из тех, что делают в аврорате при задержании, а явно сделанный в частной обстановке снимок, на котором молодой, ещё не растерявший своей огненной шевелюры МакТавиш обнимал на пляже свою, покойную уже много лет, супругу. Татуировка здесь отлично просматривалась — и если бы мистер Аморэн был немного внимательнее и разглядел бы проскользнувшую буквально на полсекунды по лицу МакТавиша тень, он бы мгновенно собрался и, извинившись, немедленно покинул — или, во всяком случае, попытался бы сделать это — его дом. Однако он ничего не заметил и радостно продолжал:
— Она весьма необычна! Я видел очень много татуировок — обычно руны накалывают, волшебных животных или какие-нибудь символы-обереги… а это же, кажется, Афина Паллада? Причём, — он поднял вверх указательный палец, — не стилизованно-типовая, какой мы привыкли в скульптурных изображениях или книгах, а с весьма характерным и отнюдь не греческим, а типичнейшим гордым шотландским профилем, причем весьма узнаваемым! Нашим читателям будет весьма интересно…
— Молодой человек, — вздохнул МакТавиш. — Вам, вероятно, сложно будет это понять — но я не ищу известности. Я уже не так молод, и всё, чего я хочу от жизни — тихо заниматься своим садом да внукам радоваться.
— Неужели вам не хочется плыть по волнам славы?! — воскликнул Аморэн с азартом и воодушевлением.
— Нисколько, — пожал плечами МакТавиш. — А вам, я смотрю, хотелось бы отправиться в плавание? — спросил он с неожиданным интересом.
— Конечно! — тряхнул головой Аморэн.
МакТавиш кивнул понимающе — а потом вдруг вскинул палочку и прежде, чем репортёр понял, что происходит, он уже превратился в крупную серебристую рыбу с мелкими тёмными пятнышками на шкурке, которая забилась на полу, путаясь в накрывшем её костюме, который, впрочем, МакТавиш немедленно ликвидировал уверенным взмахом палочки.
— Эх, грехи мои тяжкие, — вздохнул МакТавиш, вставая. — Молодёжь-молодёжь… и ведь с самого же утра!
Он вздохнул очень досадливо, уменьшил рыбу до дюйма, трансфигурировал одну из стоящих на столе чашек в небольшой пузатый фиал, налил в него воды, а затем опустил туда и рыбёшку — и, взяв с собой, пошёл наверх, одеваться. А потом аппарировал — прямо из спальни — на обрывистый берег какой-то быстрой реки. Огляделся на всякий случай — и, удостоверившись в том, что он тут один, выплеснул рыбку на берег, где и вернул бедолаге нормальный размер.
— Ну вот и поплавай, — сказал МакТавиш, сталкивая большую серебристо-пятнистую рыбину в воду. — Может, умнее станешь. Хотя вряд ли, — подумав, добавил он — и, снова оглядевшись по сторонам, аппарировал.
Лосось выпрыгнул было из воды — и исчез в быстром течении.
… Плыть было странно… Он ощущал себя помесью человека и рыбы — вернее, и человеком и рыбой разом. Самым необычным было ощущение проходящей через жабры воды, которое он как ни старался — так и не сумел ни с чем подходящим сравнить. Двигаться у него поначалу выходило не очень, однако тело его знало, что делало, а сознание достаточно быстро начало блёкнуть и словно сужаться, оставляя самые простые и понятные мысли, которые перекрывались непонятным ему, но очень настойчивым желанием плыть. И не просто плыть, а непременно куда-то — туда, куда его тянула некая непонятная ему, но мощная сила. Он и поплыл…
Пирс Полкисс, типичный молодой безработный обитатель лондонского пригорода двадцати одного года от роду, похожий на длинную тощую мышь, с детства любил рыбалку.
Собственно, это было единственное однозначно одобряемое обществом развлечение, которое он любил — кроме неё, ему нравилось читать комиксы, мочить виртуальных монстров и шататься по улицам в их славной компашке, время от времени демонстрируя подходящим прохожим, кто тут, на самом деле, главный. Правда, после ухода Большого Дэ, как называли тут Дадли Дурсля, гулять стало уже не так интересно — но он в какой-то момент с чего-то всерьёз занялся своим боксом и однажды сказал, что времени у него на всякие глупости больше нет, да и в тюрьму он, пожалуй, не хочет, не говоря уже о той истории с переездом. Так и разбежались — они его видели иногда, когда околачивались на улицах Литтл Уингинга, однако подходить не решались.
А вот рыбачить он любил в одиночестве. Ездить приходилось неблизко — зато мать полагала такое времяпрепровождение почти что благопристойным и даже денег, как правило, на бензин давала — ну и на еду, и на снасти, по мелочи. Пирс ездил обычно с ночёвкой: выспаться на земле ему помогал старый, но ещё крепкий спальник, ну а изнутри его согревал виски.
МакТавиш вскинул кустистые рыжие брови и взял один снимок. Действительно, он и есть — но это была не стандартная колдография из тех, что делают в аврорате при задержании, а явно сделанный в частной обстановке снимок, на котором молодой, ещё не растерявший своей огненной шевелюры МакТавиш обнимал на пляже свою, покойную уже много лет, супругу. Татуировка здесь отлично просматривалась — и если бы мистер Аморэн был немного внимательнее и разглядел бы проскользнувшую буквально на полсекунды по лицу МакТавиша тень, он бы мгновенно собрался и, извинившись, немедленно покинул — или, во всяком случае, попытался бы сделать это — его дом. Однако он ничего не заметил и радостно продолжал:
— Она весьма необычна! Я видел очень много татуировок — обычно руны накалывают, волшебных животных или какие-нибудь символы-обереги… а это же, кажется, Афина Паллада? Причём, — он поднял вверх указательный палец, — не стилизованно-типовая, какой мы привыкли в скульптурных изображениях или книгах, а с весьма характерным и отнюдь не греческим, а типичнейшим гордым шотландским профилем, причем весьма узнаваемым! Нашим читателям будет весьма интересно…
— Молодой человек, — вздохнул МакТавиш. — Вам, вероятно, сложно будет это понять — но я не ищу известности. Я уже не так молод, и всё, чего я хочу от жизни — тихо заниматься своим садом да внукам радоваться.
— Неужели вам не хочется плыть по волнам славы?! — воскликнул Аморэн с азартом и воодушевлением.
— Нисколько, — пожал плечами МакТавиш. — А вам, я смотрю, хотелось бы отправиться в плавание? — спросил он с неожиданным интересом.
— Конечно! — тряхнул головой Аморэн.
МакТавиш кивнул понимающе — а потом вдруг вскинул палочку и прежде, чем репортёр понял, что происходит, он уже превратился в крупную серебристую рыбу с мелкими тёмными пятнышками на шкурке, которая забилась на полу, путаясь в накрывшем её костюме, который, впрочем, МакТавиш немедленно ликвидировал уверенным взмахом палочки.
— Эх, грехи мои тяжкие, — вздохнул МакТавиш, вставая. — Молодёжь-молодёжь… и ведь с самого же утра!
Он вздохнул очень досадливо, уменьшил рыбу до дюйма, трансфигурировал одну из стоящих на столе чашек в небольшой пузатый фиал, налил в него воды, а затем опустил туда и рыбёшку — и, взяв с собой, пошёл наверх, одеваться. А потом аппарировал — прямо из спальни — на обрывистый берег какой-то быстрой реки. Огляделся на всякий случай — и, удостоверившись в том, что он тут один, выплеснул рыбку на берег, где и вернул бедолаге нормальный размер.
— Ну вот и поплавай, — сказал МакТавиш, сталкивая большую серебристо-пятнистую рыбину в воду. — Может, умнее станешь. Хотя вряд ли, — подумав, добавил он — и, снова оглядевшись по сторонам, аппарировал.
Лосось выпрыгнул было из воды — и исчез в быстром течении.
… Плыть было странно… Он ощущал себя помесью человека и рыбы — вернее, и человеком и рыбой разом. Самым необычным было ощущение проходящей через жабры воды, которое он как ни старался — так и не сумел ни с чем подходящим сравнить. Двигаться у него поначалу выходило не очень, однако тело его знало, что делало, а сознание достаточно быстро начало блёкнуть и словно сужаться, оставляя самые простые и понятные мысли, которые перекрывались непонятным ему, но очень настойчивым желанием плыть. И не просто плыть, а непременно куда-то — туда, куда его тянула некая непонятная ему, но мощная сила. Он и поплыл…
Пирс Полкисс, типичный молодой безработный обитатель лондонского пригорода двадцати одного года от роду, похожий на длинную тощую мышь, с детства любил рыбалку.
Собственно, это было единственное однозначно одобряемое обществом развлечение, которое он любил — кроме неё, ему нравилось читать комиксы, мочить виртуальных монстров и шататься по улицам в их славной компашке, время от времени демонстрируя подходящим прохожим, кто тут, на самом деле, главный. Правда, после ухода Большого Дэ, как называли тут Дадли Дурсля, гулять стало уже не так интересно — но он в какой-то момент с чего-то всерьёз занялся своим боксом и однажды сказал, что времени у него на всякие глупости больше нет, да и в тюрьму он, пожалуй, не хочет, не говоря уже о той истории с переездом. Так и разбежались — они его видели иногда, когда околачивались на улицах Литтл Уингинга, однако подходить не решались.
А вот рыбачить он любил в одиночестве. Ездить приходилось неблизко — зато мать полагала такое времяпрепровождение почти что благопристойным и даже денег, как правило, на бензин давала — ну и на еду, и на снасти, по мелочи. Пирс ездил обычно с ночёвкой: выспаться на земле ему помогал старый, но ещё крепкий спальник, ну а изнутри его согревал виски.
Страница 2 из 6
