Фандом: Вселенная Майлза Форкосигана. О любовной идиллии, разрешенном рукоприкладстве и хитроумной психологической манипуляции.
Добавить в моё избранное
14 мин, 16 сек 8275
Сейчас привык и порой шугал секретаря уже машинально.
Эзар коротким взглядом оценил обстановку. Все, как обычно, хотя одно выбивалось из делового образа исполнительного, готового к работе офицера: румянец на скулах. И глаза кольнул неуместный здесь острый серебряный блик рядом с ножкой стола. Он прищурился… Конфета.
Одна из тех, что горкой сложены в оплетенной серебром хрустальной вазе на столе. Неровные шарики в фольговой обертке с вязью крошечных букв, от лучшего кондитера Форбарр-Султаны. Корица и имбирь, орехи в карамели, цукаты и коньячная вишня, марципан и засахаренные фрукты, шоколад — горький, белый, кофейный, любой. Не особый любитель сладкого, Эзар как-то посмотрел и забыл про бонбоньерку, полагая ее просто ювелирным украшением кабинета. А Иллиан, выходит, полюбопытствовал?
Ковер скрадывал шаги, и Саймону оставалось только вертеть головой вслед за прохаживающимся по кабинету сюзереном. Вот Эзар шагнул к столу, протянул руку к вазочке…
— Не скучал, значит, — многозначительно протянул император и сцапал одну конфету. Блестящая сфера легла в широкую ладонь, Эзар задумчиво подбросил ее в воздух, поймал, снова подбросил — и все это с легкой ухмылкой, адресованной стоящему навытяжку молодому офицеру.
Иллиан сглотнул, не отводя взгляда от серебряного шарика в руке. Как будто он был испуган, хотя Эзар знал, что надо очень постараться, чтобы пробить броню воспитанного СБ бесстрашия. Это — лишь игра: увлекательная, дергающая… возбуждающая.
Эзар вдруг подумал, что он, поживший на свете достаточно, способен с этой увлекательностью справиться, если захочет. Начать и остановить игру по своей воле. А вот Саймону, которому только предстоит выучиться, скверно застревать в таком пугливом благоговении, вытягиваться в приятном почтительном страхе перед Высоким Начальством. Эзар знал собственный нрав, скорый на грозу и расправу, и не намеревался его смягчать ради парня. Не так уж на многих он может срывать свое настроение, и секретарь — один из них. Научить его выносить августейшее недовольство, не отступая, уметь играть в страх, не испытывая его, со спокойной душой принимать ритуальную позу покорности, пропуская через себя неизбежные вспышки эзаровского гнева, — стоило бы.
Напряженное выражение лица и пересохшие губы, которые Саймон даже облизать не решался, вдруг смыли прочь остатки хмельной сонливости Эзара. И вместо того, чтобы коротким кивком отправить заждавшегося секретаря спать, прекращая привычное поддразнивание, он, не торопясь, шагнул ближе, неопределенно хмыкнул и заметил, продемонстрировав образец на ладони:
— А ведь ты покусился на императорское имущество. И как, пришлось по вкусу? Говорят, украденное слаще?
Он и сам знал, что «украденное» — это явный перегиб, но улыбка, которая должна бы смягчить грозные слова, вышла хищной.
Умница Иллиан не стал оправдываться всерьез, но подхватил игру, сделав большие, почти невинные, глаза, и вежливо переспросил:
— Вы о чем, сэр?
Действительно, нельзя было сказать с уверенностью, скрасил ли лейтенант свое ожидание конфетой-другой. Он был, как обычно, безукоризненно опрятен, и на губах или пальцах не виднелось никаких предательских пятен.
— Признаешься сам, или допрос с пристрастием тебя не пугает? — грозно поинтересовался Эзар, приближаясь на расстояние вытянутой руки и давая ему последний шанс к отступлению.
— Не пугает, сэр, — подтвердил Саймон, не шелохнувшись и чуть приподняв бровь. Разумеется, он уже уловил, что имеет дело не с монаршими громами и молниями, а со вполне очевидным любовными заигрыванием. Однако плечи у лейтенанта оставались по-уставному развернуты, а голос — почтителен. — Расследование установит мою полнейшую невиновность.
Эзар только руками развел от подобной наглости.
— Думаю, о полнейшей невиновности говорить бессмысленно, — нравоучительно заметил он, зорко следя, не прорвется ли ответный смешок. — Если даже твои намерения так и остались намерениями, это только моя заслуга. Не приди я, ты бы не удержался, рано или поздно.
— Намерения — недоказуемы, сэр, — подхватил реплику казуист и знаток законов Иллиан. — И ненаказуемы. А если что, меня выручит версия, что ваш личный СБшник просто составлял опись охраняемого имущества и брал контрольные пробы.
Эзар с трудом удержался, чтобы не расхохотаться. Вместо этого он покатал серебряный шарик между пальцами, окончательно удостоверился, что внимание Саймона приковано к конфете, методично развернул ее и бросил в рот.
— Если она была отравлена, — заметил он, как мог, серьезно, — то, боюсь, меня не спасут… а тебя ждет трибунал. И моя участь кажется мне предпочтительней.
Намек оказался пойман на лету: в два шага Саймон оказался рядом. Щеки и глаза у него горели, и явно не от недосыпа. Эзару оставалось только самую малость наклониться и разделить якобы опасную сладость на двоих.
Эзар коротким взглядом оценил обстановку. Все, как обычно, хотя одно выбивалось из делового образа исполнительного, готового к работе офицера: румянец на скулах. И глаза кольнул неуместный здесь острый серебряный блик рядом с ножкой стола. Он прищурился… Конфета.
Одна из тех, что горкой сложены в оплетенной серебром хрустальной вазе на столе. Неровные шарики в фольговой обертке с вязью крошечных букв, от лучшего кондитера Форбарр-Султаны. Корица и имбирь, орехи в карамели, цукаты и коньячная вишня, марципан и засахаренные фрукты, шоколад — горький, белый, кофейный, любой. Не особый любитель сладкого, Эзар как-то посмотрел и забыл про бонбоньерку, полагая ее просто ювелирным украшением кабинета. А Иллиан, выходит, полюбопытствовал?
Ковер скрадывал шаги, и Саймону оставалось только вертеть головой вслед за прохаживающимся по кабинету сюзереном. Вот Эзар шагнул к столу, протянул руку к вазочке…
— Не скучал, значит, — многозначительно протянул император и сцапал одну конфету. Блестящая сфера легла в широкую ладонь, Эзар задумчиво подбросил ее в воздух, поймал, снова подбросил — и все это с легкой ухмылкой, адресованной стоящему навытяжку молодому офицеру.
Иллиан сглотнул, не отводя взгляда от серебряного шарика в руке. Как будто он был испуган, хотя Эзар знал, что надо очень постараться, чтобы пробить броню воспитанного СБ бесстрашия. Это — лишь игра: увлекательная, дергающая… возбуждающая.
Эзар вдруг подумал, что он, поживший на свете достаточно, способен с этой увлекательностью справиться, если захочет. Начать и остановить игру по своей воле. А вот Саймону, которому только предстоит выучиться, скверно застревать в таком пугливом благоговении, вытягиваться в приятном почтительном страхе перед Высоким Начальством. Эзар знал собственный нрав, скорый на грозу и расправу, и не намеревался его смягчать ради парня. Не так уж на многих он может срывать свое настроение, и секретарь — один из них. Научить его выносить августейшее недовольство, не отступая, уметь играть в страх, не испытывая его, со спокойной душой принимать ритуальную позу покорности, пропуская через себя неизбежные вспышки эзаровского гнева, — стоило бы.
Напряженное выражение лица и пересохшие губы, которые Саймон даже облизать не решался, вдруг смыли прочь остатки хмельной сонливости Эзара. И вместо того, чтобы коротким кивком отправить заждавшегося секретаря спать, прекращая привычное поддразнивание, он, не торопясь, шагнул ближе, неопределенно хмыкнул и заметил, продемонстрировав образец на ладони:
— А ведь ты покусился на императорское имущество. И как, пришлось по вкусу? Говорят, украденное слаще?
Он и сам знал, что «украденное» — это явный перегиб, но улыбка, которая должна бы смягчить грозные слова, вышла хищной.
Умница Иллиан не стал оправдываться всерьез, но подхватил игру, сделав большие, почти невинные, глаза, и вежливо переспросил:
— Вы о чем, сэр?
Действительно, нельзя было сказать с уверенностью, скрасил ли лейтенант свое ожидание конфетой-другой. Он был, как обычно, безукоризненно опрятен, и на губах или пальцах не виднелось никаких предательских пятен.
— Признаешься сам, или допрос с пристрастием тебя не пугает? — грозно поинтересовался Эзар, приближаясь на расстояние вытянутой руки и давая ему последний шанс к отступлению.
— Не пугает, сэр, — подтвердил Саймон, не шелохнувшись и чуть приподняв бровь. Разумеется, он уже уловил, что имеет дело не с монаршими громами и молниями, а со вполне очевидным любовными заигрыванием. Однако плечи у лейтенанта оставались по-уставному развернуты, а голос — почтителен. — Расследование установит мою полнейшую невиновность.
Эзар только руками развел от подобной наглости.
— Думаю, о полнейшей невиновности говорить бессмысленно, — нравоучительно заметил он, зорко следя, не прорвется ли ответный смешок. — Если даже твои намерения так и остались намерениями, это только моя заслуга. Не приди я, ты бы не удержался, рано или поздно.
— Намерения — недоказуемы, сэр, — подхватил реплику казуист и знаток законов Иллиан. — И ненаказуемы. А если что, меня выручит версия, что ваш личный СБшник просто составлял опись охраняемого имущества и брал контрольные пробы.
Эзар с трудом удержался, чтобы не расхохотаться. Вместо этого он покатал серебряный шарик между пальцами, окончательно удостоверился, что внимание Саймона приковано к конфете, методично развернул ее и бросил в рот.
— Если она была отравлена, — заметил он, как мог, серьезно, — то, боюсь, меня не спасут… а тебя ждет трибунал. И моя участь кажется мне предпочтительней.
Намек оказался пойман на лету: в два шага Саймон оказался рядом. Щеки и глаза у него горели, и явно не от недосыпа. Эзару оставалось только самую малость наклониться и разделить якобы опасную сладость на двоих.
Страница 2 из 5
