Danse Macabre

1/4. Фантомы

В бредовой смеси дыма, сна и яви,

В истерике асфальта и бетона —

Ты будешь исключением из правил,

Я буду нарушением закона.

Сплошною пеленой слепого ливня,

Тропинкой под скользящими шагами —

Ты будешь мне моей реальной жизнью,

Я буду всем, что дальше будет с нами.

В изысканно запутанных ресницах,

В полосках туши на раздетой коже —

Я буду тем, что и должно случиться,

Ты будешь тем, чего не быть не может.

В истерике асфальта и бетона,

Взорвавшейся мелодией волшебной —

Мы будем нарушением закона

Под грифом «совершенно совершенно».

(с) alter-sweet-ego

Дни, сменяя друг друга, становились все более похожими. Их словно бы писали под копирку и, складывая в такие же одинаковые самолетики, механическим движением запускали в сторону помойного ведра, и так лопающегося уже от однообразных флэшбэков. Когда Никита был маленьким, он никак не мог сообразить, почему копировальная бумага фиолетового цвета. Сейчас же, в свои без трёх недель восемнадцать, он вспоминал с кривой усмешкой, что тайна цвета лишь в неудачной имитации синей ручки за семь рублей. У него самого где-то в сумке валялась такая — дорогие пилотовские ручки имели обыкновение теряться через пару недель после покупки, а дешевые китайские отличались завидным постоянством.

«А человек-то… как ручка же. Нужен — исчезает куда-то. Не нужен — так всегда под рукой»…

Мысль показалась Ники чересчур банальной, и он недовольно поморщился. Одернув капюшон куртки, он засунул руки в карманы — перчатки, как обычно, были в спешке забыты на тумбочке возле зеркала. Разумеется, на автобус Ники все равно опоздал, — он и пунктуальность редко пересекались на тернистых дорогах бытия. Пришлось ехать с пересадкой, а это в n раз больше спертого, влажного воздуха, невидимыми каплями оседающего на синтетике курток, в n раз больше потраченного времени, и в n раз больше косых взглядов.

Одной рукой ухватившись за поручень возле окна, Никита, звеня мелочью, на ощупь отыскал пятирублевую монету — октябрь верно клонился к середине, а проездной купить было все еще не судьба. Монета была непривычно блестящей — видимо, новая; приложив ее холодным ребром к уголку глаза, Ники увидел отражение собственной светлой радужки с широким чётким пятном зрачка. Вздохнув, он отдал это импровизированное зеркальце подошедшему кондуктору.

Получив пять рублей, кондуктор подозрительно сощурила и без того узкие глаза, зачем-то подведенные черным карандашом. Жирно, криво так, словно у незадачливой визажистки с похмелья руки тряслись.

— Справка у вас есть, молодой человек?

«Из психушки. Из наркодиспансера. Да у меня их хоть жопой ешь».

Послушно показав удостоверение школьника, он вдруг почувствовал себя древним стариком и с досадой отвернулся к забрызганному грязью стеклу, не желая липнуть зрачками к складкам чужой одежды.

Обычный осенний день, калька с бульварной беллетристики. Все бы ничего, да вот только в бульварной беллетристике нет персонажей вроде Никиты, со всей его придурью, со всеми тараканами цвета радужной ржавчины.

И голосами в голове, да.

«Может, все же медленно и мучительно? Прошлое вспомнить… А?» — с надеждой вопрошал кто-то.

«Сказано тебе: ненасильственная смерть!» — отрезал обладатель почти идентичного голоса.

«Ну, это… в жизни всякое бывает»…

«Знаешь, Лу не будет покрывать нас бесконечно… Как, впрочем, и Вельд».

«Это почему?»

«Потому что ты кретин, вот почему»…

Голоса были тихими, звучали будто бы поодаль, но полностью заглушали и музыку в наушниках, и весь фоновый шум. Когда существа закончили препираться и упорхнули по своим могильным делишкам, а музыка снова заорала голосом Уэйна Статик, Ники провел ладонью по лицу, рассеянно отмечая испарину, выступившую на лбу и над верхней губой. Голоса всех этих духов и прочих призрачных уродов словно бы вытягивали из него все живое. От мысли же, что Игорь теперь был одним из этих, становилось еще больше не по себе.

Выйдя из автобуса, Ники почувствовал, что у него дрожат руки. Мама настаивала, что ему еще рано было идти в школу, но сидеть дома и считать цветочки на обоях здорово приелось… Впрочем, в больнице и обоев-то не было. Может быть, стоило послушать мать?

«Похуй, Ники. Похуй», — решительно осек он себя. В школе он и так особо не утруждался. А что одноклассники косо смотреть будут… так они и раньше его особо не жаловали. Большое дело.

Арку панельного дома Ники прошел на чистом автомате, но возле безлюдной детской площадки что-то заставило его остановиться.

«Какой очаровательный чугунный заборчик. Уместнее бы смотрелся на кладбище», — мелькнула в голове мрачная мысль. Взгляд остановился на куче песка, которая по площади была раза этак в полтора больше зеленого квадрата песочницы.