Целитель

Что праведный поможет затворить адские врата силою смерти. Не ведаю, каким путем, сам или через кого-то другого, но владыка сумел и свою жизнь принес в жертву.

— Да примет великая богиня в объятия возлюбленного, — прошептала Зара, тяжело вздохнула и замерла.

Я все думал, как сказать ей. Почти было решился, но не успел — послышались шаги, и я увидел одного из старших целителей. Он молча поставил на пол большой ларец, что принес с собой, и после того испытующе спросил:

— Что у нас?

Я собрался с духом и начал подробно перечислять все повреждения, что заметил в теле Зары, лишь единожды запнулся, не зная, как произнести вслух то, что считал запретным для себя.

— Понимаю, — коротко бросил мой наставник. — В первый раз увидел? Что ж, неплохо, мой молодой друг, не зря мы тебя обучали, и повелитель не ошибся, сказав, что ты одарен немалыми способностями. Покажись-ка мне, дочь моя…

Зара ахнула и из последних сил попыталась закрыться здоровой рукой:

— Нет! Я не та потаскуха, что бегает за демоном!

— Полно, полно. Я не посягаю на твое целомудрие, глупое дитя. Я лишь пытаюсь спасти тебе жизнь. А ты, Матиас, ступай. Ты уже сделал все необходимое, это зрелище не для твоих глаз.

Я поклонился учителю, поймал отчаянный взгляд Зары и попытался придать своему лицу обнадеживающее выражение. Выходя, я услышал, как она обреченно вздохнула, когда лязгнули инструменты, вынимаемые из ларца.

Оскверненная обитель

Спешить мне было уже некуда, нечего больше было ждать. Я не знал, куда направиться, что делать. Весь строй, весь порядок нашей жизни был грубо нарушен, и я понимал, что это уже навсегда, что ничего уже не вернуть…

В замке было все так же тихо, пустынно и сумрачно. Ноги сами понесли меня вниз, но не в опустевшую яму — чуть выше, туда, где до недавних пор жил только один человек. Тот самый, что помог мне когда-то, спас меня от самого себя и вывел на нужную дорогу.

— Ну что, сын мой? — он находит меня в комнате для занятий, сидящего под анатомической схемой. С грудой книг, что он дал мне, я не расставался все отпущенные мне пять дней. Кажется, я даже не ел, не помню. — Как успехи твои?

Мне так много нужно сказать, и во мне такая мешанина чувств и мыслей, что я начинаю сбивчиво нести какую-то околесицу. Я не в силах выбрать только одну книгу, хотя он об этом просил, они все интересны мне, словно он нарочно их так подобрал, чтобы я ничего не мог отвергнуть… Он останавливает меня:

— Погоди. Просто покажи, какая больше по душе.

Он будто знает: да, есть одна, что больше других мне полюбилась, — огромный том, собранный из разных листов, под названием «Целительство». Будь у меня такая книга, как бы я врачевал! Что уж говорить об отце… Я молча указываю на нее.

— Почему? — допытывается он. От смущения я продолжаю что-то мычать, проходящие мимо смотрят на нас через входную арку, я совсем теряюсь, и тогда он открывает книгу сам и начинает говорить. Просто описывает, как бы между прочим, изложенное в ней, я нерешительно подхватываю, а потом забываюсь…

В комнату, привлеченные громкими голосами, заглядывают братья. Уже все книги открыты и разложены на столе, а мы сидим рядом и увлеченно спорим. Точнее, спорю в основном я — до хрипоты, он лишь пристально глядит на меня и умышленно подначивает, роняя фразы, на которые у меня сразу находятся десятки объяснений, возражений и толкований. Лицо его, как обычно, не выражает ничего, кроме мрачного спокойствия, и вообще он такой же, как всегда, разве что изредка одобрительно кивает, но отчего-то мне кажется, что он очень, очень и очень доволен.

Наконец он посылает меня спать, и я проваливаюсь в темноту, едва добравшись до постели. Во сне я снова и снова спорю с ним, что-то тороплюсь доказать, объяснить, уточнить, а он направляет мне куда-то в душу свой пронзительный взгляд, и затем я вижу невероятную картину: слушая меня, он удовлетворенно улыбается, лукаво прищурив глаза…

Умирающей Заре я не стал говорить всего, что узнал. Владыке не просто вредили из зависти — под прикрытием мелких подлостей вызревал самый настоящий заговор. Многоопытная мать Геральда с ее изощренным разумом распутала скверный клубок и добралась до зачинщиков. Быть может, их судьба была бы менее печальной, если бы лорд Арантир вернулся, — он обошелся бы с ними проще. Наставница питала к нему искреннюю привязанность, похожую на материнскую, — во всяком случае, я так думал, пока не увидел, с какой ледяной яростью и методичной жестокостью она растерзала заговорщика. Никто не решился ее остановить, да и вряд ли это было возможно, но там, где остальные увидели лишь гнев, я вдруг ощутил чудовищную боль, и эта боль была чересчур велика, чтобы признать чувства матери Геральды простым разочарованием или стремлением покарать за неверность верховному некроманту. Предательство в замке и гибель лорда Арантира восприняла она слишком тяжело даже для приближенной.