Делай, что должно

Кто другой, может, пережил бы, простил… Но не он. Столь велика была его боль и ярость, что он запретил все темные ритуалы в своих землях. Более того, он запретил даже то, что творилось испокон веков: костры на площадях.

Огневик насладился расширившимися глазами ученика. Действительно, как это, запретить даже костры?

— Люди не протестовали, они тоже боялись и устали от войны. Костры потухли, и холод пришел в их земли. У того нехо был сын. Юный нехин вовсе не чурался спускаться к народу, но в его сердце не было добра — и потому однажды у одной девушки родился бастард. Нехин не знал о нем, это случилось до его женитьбы. Шли годы. Нехин стал нехо, ребенок вырос, не зная, чья кровь течет в его жилах. Он был очень дружелюбным и общительным мальчиком, и люди тянулись к нему, сами не понимая, что же их влечет. Ты уже догадываешься, да?

Аэно кивнул, завороженный историей.

— Мальчик рос, но так и не попал в зал Стихий. Минули шестнадцать весен, минули и все двадцать — никто не знал о его даре. Но однажды случилось страшное — началось солнечное затмение. Представь, Аэно: обычный день, ничего не предвещает беды, и вдруг свет странно тускнеет. Ты поднимаешь голову — а солнце погрызено неведомым чудовищем. И черный провал заходит все дальше и дальше, солнечный свет становится тревожным, алым, солнца — все меньше и меньше…

Лукаво улыбнувшись, Кэльх разрушил всю устрашающую атмосферу и не дал задать вопроса.

— Я потом расскажу тебе, отчего это происходит. Тогда же люди перепугались. Они решили, что так мстят Стихии за то, что они отказались от огня. Большой костер сложил в мгновение ока — огромный костер. Огромный круг. И Стихии позвали, еще даже прежде, чем дрова прогорели в угли. Он не мог противиться, этот юноша: долгих четыре года он копил чужое тепло, не в силах отдать его. И он шагнул на горящие бревна.

Почему-то рука Кэльха скользнула по распущенным волосам.

— Он плясал, но земля слишком промерзла. Он плясал, отдавая тепло — а ей все было мало. И когда иссякли заемные силы… Он не смог остановиться. Остановиться — значило оставить землю. Оставить сердца людей без огня. И он плясал, отдавая свою силу, — прикрыв глаза, Кэльх произнес почти нараспев: — Волосы — огненной короной, глаза — черные угли… А над ним — узенькое кольцо огня в потемневшем небе. Это было страшно, Аэно, и красиво. Он отдавал долг призвавшей его земле. Он плясал — а она горела под его ногами. Он отдал долг и подтвердил право крови. И он назвал свое новое имя, имя рода: Солнечный.

Аэно смотрел на него широко распахнутыми глазами, в которых по ходу рассказа просто таки светилось великое множество вопросов. А потом напряженно сощурился, скомкал в руках одеяло.

— Кэльх, а могу я спросить кое-что?

— Все что хочешь, отвечу, если получится.

— Когда я проснулся после… Ну, когда ты приехал. Я назвал тебя нехо, и ведь я не был не прав? Или ты все еще нехин? Почему же ты меня поправил и назвался этином?

Аэно смотрел очень серьезно и ждал ответа.

— Нэх Кэльх Солнечный, — вместо ответа представился Кэльх. — Нэх — это не то же, что у вас нехо или нехин, Аэно. Просто указание, что в моей крови есть сила, что я — маг. Этин же у нас — вежливое обращение к не владеющим силой, не более. Ты спросил, владею ли я землями — я ответил, что всего лишь слуга по вашим меркам.

— Ты объяснишь мне эти различия, — и это вовсе не было вопросом.

Иногда в Аэно играла его кровь — более чем сотни поколений нехо, и он приказывал. Хотя Кэльх уже давно заметил, что юному нехину проще попросить, и ему мало кто был способен отказать, семья не в счет. Но когда он приказывал — люди, не задумываясь, выполняли все, словно иначе было просто нельзя.

— Объясню, куда денусь, — улыбнулся он. — Тебе еще минимум дня три лежать… Намек понят?

— Да, учитель, — Аэно внезапно зевнул, не успев прикрыть рот ладонью. — А ты останешься?

— Куда я уйду? Тебе сейчас греться надо. Рассказать еще что-нибудь?

— Да. Расскажи, какое оно — то место, что ты называешь домом?

— Оно… Широкое, просторное. Как твои горы стремятся ввысь, к небу, так мои поля расстилаются во все стороны, пока не столкнутся с холмами, и там сменяются лесами. Только они все равно в чем-то схожи. Здесь небо близко, до него будто рукой можно дотронуться — и в то же время оно такое недостижимое… А на равнинах небо — высоко-высоко, но если лечь в траву, особенно ночью — то оно будто падает на тебя. Или это ты сам летишь в него?

Кэльх помедлил и замолчал: Аэно уже спал, улегшись на бок, подтянув одно колено к груди и засунув ладони под щеку. Сейчас он казался младше своего возраста. А когда бодрствовал… Впрочем, когда он не спал, он все равно был и оставался шестнадцатилетним юношей, который зачем-то торопится вырасти и стать взрослым. Торопится гореть не для себя, а для других.