Фандом: Ориджиналы. Судьбу твою определяет множество условностей. Есть долг перед родом, перед людьми, живущими на землях майората, перед своей совестью. А еще есть долг перед землей, на которой ты родился и вырос. И, когда тебя разрывает надвое противоречие меж долгом и любовью, выбирать больно и безумно тяжело. Что ты выберешь, прощаясь с детством, нехин?
Добавить в моё избранное
418 мин, 39 сек 18137
Если остановится сейчас — будет плохо. Кто-то не согреется, не переживет зиму, не доживет до весны.
И Кэльх снова позволил стихии увлечь себя, горя уже сам. Только вспыхнула над волосами огненная корона.
Аэно, только что с непередаваемым восторгом и восхищением смотревшему на то, как танцует учитель, внезапно стало страшно, так страшно, что и не передать, от того, как вдруг изменилось течение танца. Или не оно? Он буквально упал на ступеньку крыльца, стягивая сапоги, оборвал петлю на уне, бросил ее под ноги отцу, не оглянувшись на него. Уже на бегу содрал с волос заколку, не почувствовав мгновения боли от выдернутых волосков, запутавшихся в ней.
Кэльх ведь рассказывал о том, что творилось сейчас, но все воспоминания промелькнули мгновенно, оставив голову совершенно пустой перед прыжком-полетом на еще не остывшие угли. В нем ведь тоже была чужая, заемная сила, чужой огонь, который так и не выплеснулся никуда. И он уже знал, что делать. «Направь вовне, гори не для себя», — словно наяву услышал слова Кэльха. Заглянул в страшные, черные глаза — и увидел ревущий в них Огонь. Движения? Ритм? Мысли? Все это стало неважным, когда подхватило и закружило Стихией. Осталось только понимание, что нужно отдать силу, поддержать, помочь тем, кто так жадно вбирал её: людям, городу, земле вокруг. Отдать, пока есть, что отдавать, пока есть угли и пока бьется рядом чужое пламя, которого осталось так мало…
Пляска оборвалась сама собой, будто ледяной водой плеснуло. Аэно остался стоять, шатаясь, хватая ртом воздух, Стихия ушла так же резко, как накатила, насытившись и успокоившись. Остался только колышущийся, будто трава на ветру, круг людей, круг пепла и посреди всего этого — упавший, скорчившийся, сжавшийся в комок Кэльх.
— Меда! Воды с бальзамом! — хрипло прокаркал словно бы сорванным горлом Аэно, падая на колени рядом, руками, трясущимися от собственной слабости и страха, да что там — смертного ужаса, что опоздал помочь, приподнимая, укладывая вусмерть растрепанную голову себе на колени. Пальцы — к шее, уловить хотя бы слабое биение жилки. Кто-то подскочил, подавая густой от намешанного с водой меда напиток, а под пальцами глухо стукнуло.
Жив.
Жив, буря раздери! И можно поить, только вот никак не выходит, чтоб не расплескался драгоценный эликсир. И Аэно, наплевав на всё и вся, вспомнил, как описывался в одном из трактатов по медицине, что он со скуки взялся однажды читать, способ напоить раненого, набрал воду в рот и припал к сухим приоткрытым губам, вливая ее по чуть-чуть, осторожно поглаживая горло свободной рукой. То слабо дрогнуло, Кэльх сглотнул раз, другой, не приходя в себя. Аэно не спешил радоваться, снова набрал питье и продолжил поить. Пока не опустела немаленькая кружка для медовухи. Только потом позволил себе отдышаться, проверить еще раз. Под пальцами билось, редко, слабо, но билось же. И едва-едва, почти неуловимо горела искра под пеплом — именно так сейчас ощущался учитель.
— Нехин, — знакомый голос этина Йета заставил вздрогнуть и собраться. — Его б сейчас в тепло, к огню. Сами-то встать можете?
— Я встану. Принесите… хоть одеяла, что ли.
Он точно встанет — но как только получит возможность укутать Кэльха хоть во что-то и укутаться самому. Одежда сгорела напрочь, но его сейчас мало волновали чужие взгляды. Просто было холодно.
На плечи вместо шерсти почти тут же опустился легкий, едва ощутимый и прохладный шелк. Йет с другой стороны уже протягивал одеяло — наготове держал, что ли, как и питье? — но сзади был не он. Сзади стоял отец, сжимающий губы так, что те побелели, но молчащий. Даже ветер вокруг него стих, уснул, чтобы не выморозить нечаянным прикосновением. А на плечах Аэно лежали его верхние одежды, праздничные, длиннополые, не разберешь, то ли плащ с рукавами, то ли просторная куртка до пят — самое то, чтобы закутаться и скрыться хотя бы от взглядов.
Аэно сунул руки в рукава, чтоб не соскользнули пафосные шелковые тряпки, к которым он обычно и не прикасался — куда больше любил обычное сукно и тяжелую кожу, подбитую мехом. И принялся заворачивать в одеяло учителя, внезапно показавшегося слишком легким. Словно Пламя выжгло его, как выжигает яростный огонь недр пористый вулканический камень. Он бы, наверное, попытался и на руки поднять Кэльха, но не дали. Мага подхватил Йет, а ему самому помог подняться с онемевших колен отец.
— В замок… — нехо все-таки разлепил губы, вымолвил, словно через силу.
— Нельзя, нехо, — Йет глядел виновато и в то же время с усталым приятием, готовый снести наказание за то, что перебил, но не в силах молчать. — Он же остыл, видите, дрожит? А их только люди согреть и могут.
И отец — вот невидаль, но удивляться Аэно будет много позже, — смолчал, кивнул — и повел следом за трактирщиком в «Песню родника». А там уже ждала бадья с горячей водой, куда сунули сперва мага, а потом, отмыв его от пепла, сунулся и сам Аэно, благо, вымыть надо было только ноги.
И Кэльх снова позволил стихии увлечь себя, горя уже сам. Только вспыхнула над волосами огненная корона.
Аэно, только что с непередаваемым восторгом и восхищением смотревшему на то, как танцует учитель, внезапно стало страшно, так страшно, что и не передать, от того, как вдруг изменилось течение танца. Или не оно? Он буквально упал на ступеньку крыльца, стягивая сапоги, оборвал петлю на уне, бросил ее под ноги отцу, не оглянувшись на него. Уже на бегу содрал с волос заколку, не почувствовав мгновения боли от выдернутых волосков, запутавшихся в ней.
Кэльх ведь рассказывал о том, что творилось сейчас, но все воспоминания промелькнули мгновенно, оставив голову совершенно пустой перед прыжком-полетом на еще не остывшие угли. В нем ведь тоже была чужая, заемная сила, чужой огонь, который так и не выплеснулся никуда. И он уже знал, что делать. «Направь вовне, гори не для себя», — словно наяву услышал слова Кэльха. Заглянул в страшные, черные глаза — и увидел ревущий в них Огонь. Движения? Ритм? Мысли? Все это стало неважным, когда подхватило и закружило Стихией. Осталось только понимание, что нужно отдать силу, поддержать, помочь тем, кто так жадно вбирал её: людям, городу, земле вокруг. Отдать, пока есть, что отдавать, пока есть угли и пока бьется рядом чужое пламя, которого осталось так мало…
Пляска оборвалась сама собой, будто ледяной водой плеснуло. Аэно остался стоять, шатаясь, хватая ртом воздух, Стихия ушла так же резко, как накатила, насытившись и успокоившись. Остался только колышущийся, будто трава на ветру, круг людей, круг пепла и посреди всего этого — упавший, скорчившийся, сжавшийся в комок Кэльх.
— Меда! Воды с бальзамом! — хрипло прокаркал словно бы сорванным горлом Аэно, падая на колени рядом, руками, трясущимися от собственной слабости и страха, да что там — смертного ужаса, что опоздал помочь, приподнимая, укладывая вусмерть растрепанную голову себе на колени. Пальцы — к шее, уловить хотя бы слабое биение жилки. Кто-то подскочил, подавая густой от намешанного с водой меда напиток, а под пальцами глухо стукнуло.
Жив.
Жив, буря раздери! И можно поить, только вот никак не выходит, чтоб не расплескался драгоценный эликсир. И Аэно, наплевав на всё и вся, вспомнил, как описывался в одном из трактатов по медицине, что он со скуки взялся однажды читать, способ напоить раненого, набрал воду в рот и припал к сухим приоткрытым губам, вливая ее по чуть-чуть, осторожно поглаживая горло свободной рукой. То слабо дрогнуло, Кэльх сглотнул раз, другой, не приходя в себя. Аэно не спешил радоваться, снова набрал питье и продолжил поить. Пока не опустела немаленькая кружка для медовухи. Только потом позволил себе отдышаться, проверить еще раз. Под пальцами билось, редко, слабо, но билось же. И едва-едва, почти неуловимо горела искра под пеплом — именно так сейчас ощущался учитель.
— Нехин, — знакомый голос этина Йета заставил вздрогнуть и собраться. — Его б сейчас в тепло, к огню. Сами-то встать можете?
— Я встану. Принесите… хоть одеяла, что ли.
Он точно встанет — но как только получит возможность укутать Кэльха хоть во что-то и укутаться самому. Одежда сгорела напрочь, но его сейчас мало волновали чужие взгляды. Просто было холодно.
На плечи вместо шерсти почти тут же опустился легкий, едва ощутимый и прохладный шелк. Йет с другой стороны уже протягивал одеяло — наготове держал, что ли, как и питье? — но сзади был не он. Сзади стоял отец, сжимающий губы так, что те побелели, но молчащий. Даже ветер вокруг него стих, уснул, чтобы не выморозить нечаянным прикосновением. А на плечах Аэно лежали его верхние одежды, праздничные, длиннополые, не разберешь, то ли плащ с рукавами, то ли просторная куртка до пят — самое то, чтобы закутаться и скрыться хотя бы от взглядов.
Аэно сунул руки в рукава, чтоб не соскользнули пафосные шелковые тряпки, к которым он обычно и не прикасался — куда больше любил обычное сукно и тяжелую кожу, подбитую мехом. И принялся заворачивать в одеяло учителя, внезапно показавшегося слишком легким. Словно Пламя выжгло его, как выжигает яростный огонь недр пористый вулканический камень. Он бы, наверное, попытался и на руки поднять Кэльха, но не дали. Мага подхватил Йет, а ему самому помог подняться с онемевших колен отец.
— В замок… — нехо все-таки разлепил губы, вымолвил, словно через силу.
— Нельзя, нехо, — Йет глядел виновато и в то же время с усталым приятием, готовый снести наказание за то, что перебил, но не в силах молчать. — Он же остыл, видите, дрожит? А их только люди согреть и могут.
И отец — вот невидаль, но удивляться Аэно будет много позже, — смолчал, кивнул — и повел следом за трактирщиком в «Песню родника». А там уже ждала бадья с горячей водой, куда сунули сперва мага, а потом, отмыв его от пепла, сунулся и сам Аэно, благо, вымыть надо было только ноги.
Страница 40 из 113
