Фандом: Ориджиналы. Судьбу твою определяет множество условностей. Есть долг перед родом, перед людьми, живущими на землях майората, перед своей совестью. А еще есть долг перед землей, на которой ты родился и вырос. И, когда тебя разрывает надвое противоречие меж долгом и любовью, выбирать больно и безумно тяжело. Что ты выберешь, прощаясь с детством, нехин?
Добавить в моё избранное
418 мин, 39 сек 18174
Их встретили у самых городских ворот, хотя стены как таковой у Иннуата не было, только сложенные из плоских камней ограды у каждого дома для защиты огорода или сада от зверья. Но главная улица начиналась от ворот с гербом рода, вмурованных прямо в стены первых домов. Аэно не помнил их закрытыми, летом у самых створок росла трава, на которой в жаркие деньки отдыхала городская стража.
И встретили их не просто так: градоправитель с поклоном поднес нехо широкую чашу из цельного куска халцедона, до краев полную квасом из меда и сушеных ягод. Нехо Аирэн отпил глоток и передал чашу Аэно. Юный нехин принял ее, осушив до половины.
Немного дальше, у первого перекрестка, их встретил старейшина пекарей, протянул еще горячую лепешку с салом. И вновь нехо лишь отщипнул край, передав подношение сыну. Аэно, который специально постился со вчерашнего вечера, с аппетитом умял половину.
У следующего перекрестка несколько старух протянули им миску с высушенными кусочками фруктов. Идя дальше, после того, как и их подношение было принято и разделено, Аэно пояснил шепотом для Кэльха:
— Это тоже традиция. Экора на битву собирало все его селение, каждый принес то, что было в его доме. Кто-то — лепешку, кто-то — напиток из бережно сохраненных на зиму ягод, кто-то — кусок мяса из скудной охотничьей добычи. Воин, идущий в смертельный бой за других, должен быть сыт и силен.
От улыбки Кэльха, кивнувшего в ответ, сил точно прибавилось. К Ратушной площади Аэно был еще и сыт по горло, так что следовало немного подвигаться, прежде чем выходить «на битву». Затем и строились ледяные городки, а у домов чуть в стороне от площади заливался каток. Коньки нехину и нейхини поднес местный кузнец, пробасил, что это подарок. Ниилела аж взвизгнула от счастья, тут же устроилась на первом попавшемся крыльце прилаживать полозья к сапожкам хитроумными ремешками. Аэно дождался ее, помог затянуть пряжки потуже и потянул на лед, поддерживая впервые стоящую на коньках сестренку. Посреди площади возводили костер, рядом играли музыканты, и все желающие грелись танцами. Кроме них можно было согреться еще и горячим питьем — медовым травяным взваром или подогретым вином. Хотя на вино люди старались не налегать, будет еще время.
Следя за сестрой, Аэно нет-нет, да поглядывал на площадь. Понятно, что без него на угли Кэльх не пойдет, дело было в другом. Огневик тоже развлекался, как умел: то запускал сразу десяток огненных птиц высоко в небо, то показывал, как танцуют у него на родине. Взял, оделся в перья — и по освобожденному людьми месту будто еще одна пламенная птица закружилась, распахивая крылья.
— Ой, Ния, смотри! — Аэно даже остановился на миг: рядом с огненной птицей возник снежный вихрь, в котором то и дело мелькали серебряные и голубые ленты.
Отец не удержался, решил показать, что тоже чего-то стоит. И, кажется, он не забыл собственной юности, потому что плясал, взмахивая широкими рукавами одеяний, словно заправский горец.
— Ух ты! — восхитилась Ниилела, забыв даже про новенькие коньки.
Две птицы, белая и рыжая, сошлись, умудряясь кружить в одном танце, не касаясь друг друга Стихиями-крыльями. И разлетелись в стороны под восторженные вопли людей, которые давно забыли, что маги могут не только властвовать, сидя в высоких башнях, но и вот так веселить народ. Аэно же молил Стихии только об одном: чтоб никому из горожан не пришло в голову попросить отца и учителя возглавить снежную битву на городках. Не сейчас, когда только-только закрылись раны, нанесенные войной. Обошлось, на городках детвора играла сама, устроив настоящее снежное побоище, в котором ни проигравшего, ни победителя не было. А день стремительно катился к вечеру, и ему пришлось, сняв коньки, идти к огороженному белыми лентами и гирляндами из того же стланика и искрянки кругу. Народ постепенно собирался вокруг, раздаваясь пошире, чтобы всем было возможно увидеть «великую битву», подростки так и вовсе забирались на крыши домов. С другой стороны к кругу вышел облаченный в белые меха горец.
Переступив ленту и скинув на снег подбитую рысьим мехом куртку, Аэно остался в шерстяной рубахе и стеганой уне. Набрал в грудь побольше воздуха и запел первую песнь — просьбу оставить людей в покое. Кэльх, скорее всего, мало что понимал в ней, ну так легенду Аэно ему затем и пересказывал. Горец-дух, рассмеявшись рокочущим басом, запел в ответ хулительную песнь. Аэно воздел к небу руки, выхватив из ножен длинный, чуть изогнутый охотничий нож, призывая в свидетели Стихии и бросая духу вызов. И, едва отзвучали последние слова, они прыгнули друг к другу, сшибаясь в высоком прыжке, лезвия высекли острые искры. Это не был поединок в прямом смысле слова, это был почти танец, почти полет. Те же прыжки, перекаты, выпады, сбивающееся и хрипнущее дыхание, овивающие руки и грудь Аэно алые ленточки: горец умудрялся доставать их из-за отворотов своей меховой куртки незаметно, так, что зрителям казалось — это впрямь кровь вскипает на ранах их героя.
И встретили их не просто так: градоправитель с поклоном поднес нехо широкую чашу из цельного куска халцедона, до краев полную квасом из меда и сушеных ягод. Нехо Аирэн отпил глоток и передал чашу Аэно. Юный нехин принял ее, осушив до половины.
Немного дальше, у первого перекрестка, их встретил старейшина пекарей, протянул еще горячую лепешку с салом. И вновь нехо лишь отщипнул край, передав подношение сыну. Аэно, который специально постился со вчерашнего вечера, с аппетитом умял половину.
У следующего перекрестка несколько старух протянули им миску с высушенными кусочками фруктов. Идя дальше, после того, как и их подношение было принято и разделено, Аэно пояснил шепотом для Кэльха:
— Это тоже традиция. Экора на битву собирало все его селение, каждый принес то, что было в его доме. Кто-то — лепешку, кто-то — напиток из бережно сохраненных на зиму ягод, кто-то — кусок мяса из скудной охотничьей добычи. Воин, идущий в смертельный бой за других, должен быть сыт и силен.
От улыбки Кэльха, кивнувшего в ответ, сил точно прибавилось. К Ратушной площади Аэно был еще и сыт по горло, так что следовало немного подвигаться, прежде чем выходить «на битву». Затем и строились ледяные городки, а у домов чуть в стороне от площади заливался каток. Коньки нехину и нейхини поднес местный кузнец, пробасил, что это подарок. Ниилела аж взвизгнула от счастья, тут же устроилась на первом попавшемся крыльце прилаживать полозья к сапожкам хитроумными ремешками. Аэно дождался ее, помог затянуть пряжки потуже и потянул на лед, поддерживая впервые стоящую на коньках сестренку. Посреди площади возводили костер, рядом играли музыканты, и все желающие грелись танцами. Кроме них можно было согреться еще и горячим питьем — медовым травяным взваром или подогретым вином. Хотя на вино люди старались не налегать, будет еще время.
Следя за сестрой, Аэно нет-нет, да поглядывал на площадь. Понятно, что без него на угли Кэльх не пойдет, дело было в другом. Огневик тоже развлекался, как умел: то запускал сразу десяток огненных птиц высоко в небо, то показывал, как танцуют у него на родине. Взял, оделся в перья — и по освобожденному людьми месту будто еще одна пламенная птица закружилась, распахивая крылья.
— Ой, Ния, смотри! — Аэно даже остановился на миг: рядом с огненной птицей возник снежный вихрь, в котором то и дело мелькали серебряные и голубые ленты.
Отец не удержался, решил показать, что тоже чего-то стоит. И, кажется, он не забыл собственной юности, потому что плясал, взмахивая широкими рукавами одеяний, словно заправский горец.
— Ух ты! — восхитилась Ниилела, забыв даже про новенькие коньки.
Две птицы, белая и рыжая, сошлись, умудряясь кружить в одном танце, не касаясь друг друга Стихиями-крыльями. И разлетелись в стороны под восторженные вопли людей, которые давно забыли, что маги могут не только властвовать, сидя в высоких башнях, но и вот так веселить народ. Аэно же молил Стихии только об одном: чтоб никому из горожан не пришло в голову попросить отца и учителя возглавить снежную битву на городках. Не сейчас, когда только-только закрылись раны, нанесенные войной. Обошлось, на городках детвора играла сама, устроив настоящее снежное побоище, в котором ни проигравшего, ни победителя не было. А день стремительно катился к вечеру, и ему пришлось, сняв коньки, идти к огороженному белыми лентами и гирляндами из того же стланика и искрянки кругу. Народ постепенно собирался вокруг, раздаваясь пошире, чтобы всем было возможно увидеть «великую битву», подростки так и вовсе забирались на крыши домов. С другой стороны к кругу вышел облаченный в белые меха горец.
Переступив ленту и скинув на снег подбитую рысьим мехом куртку, Аэно остался в шерстяной рубахе и стеганой уне. Набрал в грудь побольше воздуха и запел первую песнь — просьбу оставить людей в покое. Кэльх, скорее всего, мало что понимал в ней, ну так легенду Аэно ему затем и пересказывал. Горец-дух, рассмеявшись рокочущим басом, запел в ответ хулительную песнь. Аэно воздел к небу руки, выхватив из ножен длинный, чуть изогнутый охотничий нож, призывая в свидетели Стихии и бросая духу вызов. И, едва отзвучали последние слова, они прыгнули друг к другу, сшибаясь в высоком прыжке, лезвия высекли острые искры. Это не был поединок в прямом смысле слова, это был почти танец, почти полет. Те же прыжки, перекаты, выпады, сбивающееся и хрипнущее дыхание, овивающие руки и грудь Аэно алые ленточки: горец умудрялся доставать их из-за отворотов своей меховой куртки незаметно, так, что зрителям казалось — это впрямь кровь вскипает на ранах их героя.
Страница 75 из 113
