Фандом: Ориджиналы. Судьбу твою определяет множество условностей. Есть долг перед родом, перед людьми, живущими на землях майората, перед своей совестью. А еще есть долг перед землей, на которой ты родился и вырос. И, когда тебя разрывает надвое противоречие меж долгом и любовью, выбирать больно и безумно тяжело. Что ты выберешь, прощаясь с детством, нехин?
Добавить в моё избранное
418 мин, 39 сек 18175
И над площадью вскоре гремело слаженно, хором, придавая юному огневику сил:
— Экор! Экор! А-э-нья!
Где-то в этом хоре звенел тоненький голосок Ниилелы, вплетались голоса отца с матерью, резким говором отзывался голос Кэльха, тоже болевшего за героя.
Аэно припал на одно колено, дух навис над ним — и юноша взвился в последнем прыжке, перехватывая его, перекатываясь, оказываясь сверху. Лезвие его ножа упиралось в меховой ворот куртки горца. Голос Аэно хрипел и срывался, как и голос духа, в последней песне. Дух, поднявшись со снега, скинул с себя куртку, накидывая ее на плечи победителя, закрыл лицо руками и вышел из круга, где тотчас превратился в смешливого молодого парня, словно сбросил маску.
К нему бросились, поздравляя, обнимая, радуясь хорошему бою — почти так же, как устремились к Аэно, даже удивительно, что вышло почти поровну. Бывшие противники немедленно обнялись, хлопая друг друга по плечам. Это в самом деле был хороший поединок, наверное, самый зрелищный и в то же время самый трудный за всю жизнь Аэно. Никогда еще он не вкладывал в него всю душу, никогда прежде не воспринимал эту историю так остро. Должно быть, всему виной было то, что очень уж полно он ощутил поддержку людей, то, как вливаются в него их силы, их огонь.
Он обернулся и чуть не зажмурился. Показалось, рядом спустившееся с неба солнце.
— Это было красиво, — сообщило солнце голосом Кэльха. Набравшийся огня маг пылал так, что глядеть было больно.
— Спасибо. А теперь будет еще красивее, — Аэно не отводил глаз, не мог этого сделать: слишком захватывающим было зрелище огневика в полной силе.
Тогда, в Круге Родов, когда Кэльх призвал Чистый Огонь, было страшно, сейчас… Сейчас это было прекрасно. На миг нехин задумался: а каким его видит Кэльх? Но потом отбросил эту мысль: пришло время зажигать костер Перелома зимы.
Кремни, совсем уже хрупкие, все-таки не переломились в пальцах, хотя ударил со всей силы, стремясь добыть искр. Костер вспыхнул сразу, в первой попытки, взвился до небес, обдавая жаром — Аэно не отступил от пламени, да то и не тронуло его. Только поманило, ласково и мягко, совсем не как в прошлые разы.
Прогорал костер стремительно, но никто не роптал: все ждали иного действа, которое должно было последовать за этим. Рядом с костром расстелили медвежью шкуру, чтобы оба танцора могли раздеться и не слишком заморозить ноги, идя к костру по снегу босиком.
Подошедший Кэльх мысленно улыбнулся, но не стал развеивать заблуждение людей. Сейчас он бы и голышом не замерз, как и Аэно. Сила, чужая сила распирала изнутри, растекалась во все стороны — попробуй удержать, когда чувствуешь себя переполненным кувшином с пьянящим вином. Он скинул плащ, на котором только-только гасли перья, присел, снимая сапоги. Рядом сосредоточенно стягивал уну Аэно, тоже собравший вдосталь силы. От этого его огонь торчал во все стороны, будто взъерошенная шерсть, и Кэльх не удержался, провел по языкам пламени и по волосам, вытаскивая из них заколку. Рысь, как есть — рысь. Рысенок… Кинул заколку на шкуру, поднялся, протягивая руку.
— Идем.
Они так и шагнули на рдеющие в темноте угли, еще выбрасывающие синеватые язычки огня и рои ярких золотых и алых искр. Вдвоем, не разнимая рук, пылая одним пламенем, сейчас, кажется, ясно видимым даже обычным людям. Что уж говорить о магах: нехо Аирэн замер в своем кресле, застыл, запоминая это зрелище.
Замерли все, затаив дыхание: огневики просто стояли посреди кострового круга, лицом к лицу, глядя друг на друга. А потом резко прянули в стороны, и танец, вечный танец Перелома начался. Кажется, его и нельзя было плясать в одиночестве, как нельзя было представить только лишь Экора или одинокого горного духа. Здесь тоже нужны были две грани, две половинки, складывающиеся в одно целое, даже если между ними с добрый десяток шагов.
Шаг за шагом, по кругу, повторяя движения друг друга, вплетая в них каждый раз что-то новое, свое, меняясь и подстраиваясь, изменяя и все ускоряя темп. По кругу, по спирали, шаг за шагом, к Перелому, к кульминации, к тому моменту, когда все отгоревшее останется в прошлом, а впереди — только светлые, озаренные пламенем лица, только поднимающийся во весь рост нехо, к которому идут уже по пеплу, по-прежнему полные огня, смеющиеся, ни капли не уставшие.
Эфар забрал свое, щедрой рукой наградив делящихся силой — казалось, сами горы вздохнули, посылая незримую волну тепла собравшимся этой ночью людям.
— Айэ, эфараан! — разнесся над притихшей площадью голос нехо. — Празднуйте, люди, грядет весна!
— Айэ, нехэи анн-Теалья анн-Эфар! Айэ, нэх Кэльх! — многоголосый хор стал ему ответом, всем им — и нейхе, и Аэно с Ниилелой, и Кэльху, как и глубокий поклон. Словно трава кланялась ласковому ветру и яркому солнцу.
После такого кружилась голова: от плещущейся внутри силы, от радости, от восторга, которому еще надо было найти выход.
— Экор! Экор! А-э-нья!
Где-то в этом хоре звенел тоненький голосок Ниилелы, вплетались голоса отца с матерью, резким говором отзывался голос Кэльха, тоже болевшего за героя.
Аэно припал на одно колено, дух навис над ним — и юноша взвился в последнем прыжке, перехватывая его, перекатываясь, оказываясь сверху. Лезвие его ножа упиралось в меховой ворот куртки горца. Голос Аэно хрипел и срывался, как и голос духа, в последней песне. Дух, поднявшись со снега, скинул с себя куртку, накидывая ее на плечи победителя, закрыл лицо руками и вышел из круга, где тотчас превратился в смешливого молодого парня, словно сбросил маску.
К нему бросились, поздравляя, обнимая, радуясь хорошему бою — почти так же, как устремились к Аэно, даже удивительно, что вышло почти поровну. Бывшие противники немедленно обнялись, хлопая друг друга по плечам. Это в самом деле был хороший поединок, наверное, самый зрелищный и в то же время самый трудный за всю жизнь Аэно. Никогда еще он не вкладывал в него всю душу, никогда прежде не воспринимал эту историю так остро. Должно быть, всему виной было то, что очень уж полно он ощутил поддержку людей, то, как вливаются в него их силы, их огонь.
Он обернулся и чуть не зажмурился. Показалось, рядом спустившееся с неба солнце.
— Это было красиво, — сообщило солнце голосом Кэльха. Набравшийся огня маг пылал так, что глядеть было больно.
— Спасибо. А теперь будет еще красивее, — Аэно не отводил глаз, не мог этого сделать: слишком захватывающим было зрелище огневика в полной силе.
Тогда, в Круге Родов, когда Кэльх призвал Чистый Огонь, было страшно, сейчас… Сейчас это было прекрасно. На миг нехин задумался: а каким его видит Кэльх? Но потом отбросил эту мысль: пришло время зажигать костер Перелома зимы.
Кремни, совсем уже хрупкие, все-таки не переломились в пальцах, хотя ударил со всей силы, стремясь добыть искр. Костер вспыхнул сразу, в первой попытки, взвился до небес, обдавая жаром — Аэно не отступил от пламени, да то и не тронуло его. Только поманило, ласково и мягко, совсем не как в прошлые разы.
Прогорал костер стремительно, но никто не роптал: все ждали иного действа, которое должно было последовать за этим. Рядом с костром расстелили медвежью шкуру, чтобы оба танцора могли раздеться и не слишком заморозить ноги, идя к костру по снегу босиком.
Подошедший Кэльх мысленно улыбнулся, но не стал развеивать заблуждение людей. Сейчас он бы и голышом не замерз, как и Аэно. Сила, чужая сила распирала изнутри, растекалась во все стороны — попробуй удержать, когда чувствуешь себя переполненным кувшином с пьянящим вином. Он скинул плащ, на котором только-только гасли перья, присел, снимая сапоги. Рядом сосредоточенно стягивал уну Аэно, тоже собравший вдосталь силы. От этого его огонь торчал во все стороны, будто взъерошенная шерсть, и Кэльх не удержался, провел по языкам пламени и по волосам, вытаскивая из них заколку. Рысь, как есть — рысь. Рысенок… Кинул заколку на шкуру, поднялся, протягивая руку.
— Идем.
Они так и шагнули на рдеющие в темноте угли, еще выбрасывающие синеватые язычки огня и рои ярких золотых и алых искр. Вдвоем, не разнимая рук, пылая одним пламенем, сейчас, кажется, ясно видимым даже обычным людям. Что уж говорить о магах: нехо Аирэн замер в своем кресле, застыл, запоминая это зрелище.
Замерли все, затаив дыхание: огневики просто стояли посреди кострового круга, лицом к лицу, глядя друг на друга. А потом резко прянули в стороны, и танец, вечный танец Перелома начался. Кажется, его и нельзя было плясать в одиночестве, как нельзя было представить только лишь Экора или одинокого горного духа. Здесь тоже нужны были две грани, две половинки, складывающиеся в одно целое, даже если между ними с добрый десяток шагов.
Шаг за шагом, по кругу, повторяя движения друг друга, вплетая в них каждый раз что-то новое, свое, меняясь и подстраиваясь, изменяя и все ускоряя темп. По кругу, по спирали, шаг за шагом, к Перелому, к кульминации, к тому моменту, когда все отгоревшее останется в прошлом, а впереди — только светлые, озаренные пламенем лица, только поднимающийся во весь рост нехо, к которому идут уже по пеплу, по-прежнему полные огня, смеющиеся, ни капли не уставшие.
Эфар забрал свое, щедрой рукой наградив делящихся силой — казалось, сами горы вздохнули, посылая незримую волну тепла собравшимся этой ночью людям.
— Айэ, эфараан! — разнесся над притихшей площадью голос нехо. — Празднуйте, люди, грядет весна!
— Айэ, нехэи анн-Теалья анн-Эфар! Айэ, нэх Кэльх! — многоголосый хор стал ему ответом, всем им — и нейхе, и Аэно с Ниилелой, и Кэльху, как и глубокий поклон. Словно трава кланялась ласковому ветру и яркому солнцу.
После такого кружилась голова: от плещущейся внутри силы, от радости, от восторга, которому еще надо было найти выход.
Страница 76 из 113
