Фандом: Ориджиналы. Судьбу твою определяет множество условностей. Есть долг перед родом, перед людьми, живущими на землях майората, перед своей совестью. А еще есть долг перед землей, на которой ты родился и вырос. И, когда тебя разрывает надвое противоречие меж долгом и любовью, выбирать больно и безумно тяжело. Что ты выберешь, прощаясь с детством, нехин?
Добавить в моё избранное
418 мин, 39 сек 18176
Именно поэтому Кэльх утащил Аэно с праздника, едва они оделись и немного пообщались с людьми.
Первый танец — нормальный танец, а не то болезненное безумие, что было до этого — порой заставлял молодых огневиков творить незнамо что, будто пьяных. Дать Аэно как-нибудь опозориться, да еще и перед всем городом, Кэльх не собирался, поэтому чуть ли не пинками погнал его в замок, да не на кухню, где праздновали оставшиеся там слуги, и не в комнаты, а в башню, где можно было не бояться спонтанных выплесков силы.
— Все, все, садись и приходи в себя. Аэно?
Юноша буквально рухнул на подушку рядом с ним, обхватил так, что чуть не затрещали ребра, уткнулся в пропахшую огнем рубаху лицом, горячо и рвано дыша в ворот. Пальцы его безотчетно двигались, словно гладили, то сжимаясь на ткани, то расслабляясь. Так котята делают, иногда и взрослые коты.
— Приходи в себя, рысенок. Поговори со мной. Понравилось хоть?
— Очень… Это было… это как… сон, сказка! — Аэно притерся еще ближе, если б не помнил о приличиях, даже сейчас, — вообще бы на колени забрался, чтоб всем телом прижаться к тому, с кем сроднился в эту ночь самой внутренней сутью, Стихией.
— Еще скажи — легенда, — пошутил Кэльх, оставшейся свободной рукой шаря по соседней ступеньке. — Только в легендах обычно забывают, как трудно потом привести себя в порядок. Займи руки гребнем, заодно и успокоишься?
Гребень он принес в башню заранее, знал, что так будет. И знал, что Аэно действительно успокаивает расчесывание длинных волос, почти как медитация. Нет, наверное, даже лучше медитации.
Аэно нехотя отодвинулся, но учитель был прав, лучше поскорее взять себя в руки. Хотя тут и вовсе еще вопрос был — успокоит ли его сегодня действо, которое приносило в обычные дни неописуемое наслаждение. Тогда удавалось его скрывать, щеки с внутренней стороны потом болели, искусанные, приходилось лечить медом. Но гребень послушно взял и устроился за спиной Кэльха, на ступеньку выше, почти касаясь коленями его спины. Мог бы и рядом примоститься, ширины ступени хватало, но он боялся, что тогда уж точно натворит непоправимого. И руки, пальцы дрожали от желания просто запустить их во встрепанный ветром шелк, разбирать не костяными зубчиками гребня, а вручную, каждую рядку выгладить, прочувствовать.
Он крепко прикусил губу и занялся расчесыванием, стараясь сдерживать дыхание. Сам был встрепан не меньше, наверняка, учитель предложит и его расчесать. И вот тогда-то придется в самом деле туго. Сбежать, что ли? Вода в умывальной ледяная, самое оно, чтоб утишить жар, так и прокатывающийся по жилам.
— Спать сейчас не пойдешь, не уснешь, — будто откликнулся на его мысли Кэльх. — Тебе лучше сейчас здесь посидеть, а то пожар устроишь, гаси его потом.
— Я только… — голос дрогнул, сорвался на хрип, Аэно снова куснул себя за щеку и кашлянул. — Я только искупаться хотел.
— Ледяной водой? — скептически отозвался Кэльх. — После пляски? С горячкой слечь решил, что ли? До завтра потерпишь, тогда и воду нагреют, нормально ополоснешься.
— Мне сейчас только такая и поможет, — совсем шепотом отозвался нехин.
Дошло до огневика быстро, он тяжело вздохнул, опустил плечи, сгорбившись.
— Аэно, слушай, я давно откладывал этот разговор… Мне придется идти к твоему отцу, потому что если сам тебя в «веселый дом» отведу, будет грандиозный скандал. Я все понимаю, но если уж тебе настолько не хватает собственных рук — так просто нельзя! Выгоришь же…
— А? — от удивления у Аэно даже возбуждение пригасло, и словам про «веселый дом» он не удивился и не оскорбился на них, хотя предложение было то еще: ему, нехину, предлагали сходить к шлюхам. Неосуществимое, к тому же — не было в Иннуате такого. Это вообще надо было до Кьяллана ехать, в долину Майтан, где виноградники и большой, не чета Иннуату, город. А что значит«рук не хватает» — он не понял. Как это? Себя самому, что ли?
— Что «а»? — Кэльх все-таки обернулся.
— А как это? Ну, то есть, это же нельзя — себя… руками… — Аэно готов был провалиться, вот ступеньку собой проплавить — и до самого основания башни лететь, как ком горячего олова.
Несколько мгновений Кэльх глядел на него с тем же чуть смущенно-решительным выражением, что и раньше. Потом глаза расширились, потемнели, то ли от гнева, то ли от удивления, губы сжались в тонкую полоску.
— Твою… Да что б их! Воздушники! Как?!
— А? — опять не понял его Аэно, самому стало неловко и смешно: заладил одно только «А?» да«А?». — Что — как?
— Как у них столько детей получается?! Каждый раз — ребенок, что ли? Или ветром наносит? — Кэльх схватился за голову. — Да чтоб их всех до углей выжгло! Аэно, ты — огневик! Возьми этот свой Кодекс, или где там вся эта дурь написана, сверни его в трубочку и… сожги! В смысле, забудь обо всем этом бреде!
Первый танец — нормальный танец, а не то болезненное безумие, что было до этого — порой заставлял молодых огневиков творить незнамо что, будто пьяных. Дать Аэно как-нибудь опозориться, да еще и перед всем городом, Кэльх не собирался, поэтому чуть ли не пинками погнал его в замок, да не на кухню, где праздновали оставшиеся там слуги, и не в комнаты, а в башню, где можно было не бояться спонтанных выплесков силы.
— Все, все, садись и приходи в себя. Аэно?
Юноша буквально рухнул на подушку рядом с ним, обхватил так, что чуть не затрещали ребра, уткнулся в пропахшую огнем рубаху лицом, горячо и рвано дыша в ворот. Пальцы его безотчетно двигались, словно гладили, то сжимаясь на ткани, то расслабляясь. Так котята делают, иногда и взрослые коты.
— Приходи в себя, рысенок. Поговори со мной. Понравилось хоть?
— Очень… Это было… это как… сон, сказка! — Аэно притерся еще ближе, если б не помнил о приличиях, даже сейчас, — вообще бы на колени забрался, чтоб всем телом прижаться к тому, с кем сроднился в эту ночь самой внутренней сутью, Стихией.
— Еще скажи — легенда, — пошутил Кэльх, оставшейся свободной рукой шаря по соседней ступеньке. — Только в легендах обычно забывают, как трудно потом привести себя в порядок. Займи руки гребнем, заодно и успокоишься?
Гребень он принес в башню заранее, знал, что так будет. И знал, что Аэно действительно успокаивает расчесывание длинных волос, почти как медитация. Нет, наверное, даже лучше медитации.
Аэно нехотя отодвинулся, но учитель был прав, лучше поскорее взять себя в руки. Хотя тут и вовсе еще вопрос был — успокоит ли его сегодня действо, которое приносило в обычные дни неописуемое наслаждение. Тогда удавалось его скрывать, щеки с внутренней стороны потом болели, искусанные, приходилось лечить медом. Но гребень послушно взял и устроился за спиной Кэльха, на ступеньку выше, почти касаясь коленями его спины. Мог бы и рядом примоститься, ширины ступени хватало, но он боялся, что тогда уж точно натворит непоправимого. И руки, пальцы дрожали от желания просто запустить их во встрепанный ветром шелк, разбирать не костяными зубчиками гребня, а вручную, каждую рядку выгладить, прочувствовать.
Он крепко прикусил губу и занялся расчесыванием, стараясь сдерживать дыхание. Сам был встрепан не меньше, наверняка, учитель предложит и его расчесать. И вот тогда-то придется в самом деле туго. Сбежать, что ли? Вода в умывальной ледяная, самое оно, чтоб утишить жар, так и прокатывающийся по жилам.
— Спать сейчас не пойдешь, не уснешь, — будто откликнулся на его мысли Кэльх. — Тебе лучше сейчас здесь посидеть, а то пожар устроишь, гаси его потом.
— Я только… — голос дрогнул, сорвался на хрип, Аэно снова куснул себя за щеку и кашлянул. — Я только искупаться хотел.
— Ледяной водой? — скептически отозвался Кэльх. — После пляски? С горячкой слечь решил, что ли? До завтра потерпишь, тогда и воду нагреют, нормально ополоснешься.
— Мне сейчас только такая и поможет, — совсем шепотом отозвался нехин.
Дошло до огневика быстро, он тяжело вздохнул, опустил плечи, сгорбившись.
— Аэно, слушай, я давно откладывал этот разговор… Мне придется идти к твоему отцу, потому что если сам тебя в «веселый дом» отведу, будет грандиозный скандал. Я все понимаю, но если уж тебе настолько не хватает собственных рук — так просто нельзя! Выгоришь же…
— А? — от удивления у Аэно даже возбуждение пригасло, и словам про «веселый дом» он не удивился и не оскорбился на них, хотя предложение было то еще: ему, нехину, предлагали сходить к шлюхам. Неосуществимое, к тому же — не было в Иннуате такого. Это вообще надо было до Кьяллана ехать, в долину Майтан, где виноградники и большой, не чета Иннуату, город. А что значит«рук не хватает» — он не понял. Как это? Себя самому, что ли?
— Что «а»? — Кэльх все-таки обернулся.
— А как это? Ну, то есть, это же нельзя — себя… руками… — Аэно готов был провалиться, вот ступеньку собой проплавить — и до самого основания башни лететь, как ком горячего олова.
Несколько мгновений Кэльх глядел на него с тем же чуть смущенно-решительным выражением, что и раньше. Потом глаза расширились, потемнели, то ли от гнева, то ли от удивления, губы сжались в тонкую полоску.
— Твою… Да что б их! Воздушники! Как?!
— А? — опять не понял его Аэно, самому стало неловко и смешно: заладил одно только «А?» да«А?». — Что — как?
— Как у них столько детей получается?! Каждый раз — ребенок, что ли? Или ветром наносит? — Кэльх схватился за голову. — Да чтоб их всех до углей выжгло! Аэно, ты — огневик! Возьми этот свой Кодекс, или где там вся эта дурь написана, сверни его в трубочку и… сожги! В смысле, забудь обо всем этом бреде!
Страница 77 из 113
