Фандом: Ориджиналы. Судьбу твою определяет множество условностей. Есть долг перед родом, перед людьми, живущими на землях майората, перед своей совестью. А еще есть долг перед землей, на которой ты родился и вырос. И, когда тебя разрывает надвое противоречие меж долгом и любовью, выбирать больно и безумно тяжело. Что ты выберешь, прощаясь с детством, нехин?
Добавить в моё избранное
418 мин, 39 сек 18181
Первый раз днем попробовал, дверь на засов запер. Раздеваться было стыдно, словно глупость какую-то задумал. И ничего. Совсем. А вот ночью, когда решил без сорочки попробовать спать, почему-то вспомнилось: у Кэльха никогда такой детали одежды не видел. И тут же словно молнией в темечко ударило: перед глазами встало виденное не раз и не два раза за то время, что после осеннего костра за учителем ухаживал, тело. Во всех подробностях, во всей своей поджарой, хищной красоте. Вот тогда-то и почувствовал все, ох, как же остро почувствовал, до того, что подушку искусал.
Что-то такое отразилось на лице, потому что Кэльх хмыкнул и дальше расспрашивать не стал.
— Ладно, раз так. Тренироваться будем? Только не говори, что у тебя нет вопросов об увиденном!
— У меня?! Да у меня тысячи вопросов! — вскинулся Аэно, разворачиваясь и подаваясь вперед. — И я с тебя не слезу, пока всему не научишь!
— Можешь начинать прямо сейчас, — расхохотался Кэльх.
Что-то в Аэно изменилось после этого случая. Что-то очень глубинное, неявное на первый взгляд. Он стал еще более жаден до знаний, если только это было возможно. Впитывал то, что давал Кэльх — и требовал еще, еще, больше, все до донышка, до последней искорки. А еще он четко держал дистанцию. Нет, не отказывался расчесывать волосы Кэльха, подставлял голову, когда тот предлагал ответно расчесать, заплести. Но при этом каменел и сдерживал дыхание. А вот его Уруш, которого Аэно вызывал едва ли не на каждом уроке, налетал, ластился, терся, вылизывал руки горячим языком, когтил одежду, не оставляя следов. Смешно: юный огневик будто не понимал, что выдает этим себя с головой. Кэльх только вздыхал и принимался чесать громадного кота, раз уж ученик по другому не умеет. Мыслей, как исправить это, не было, он просто никогда не сталкивался с подобным поведением. Были ученицы, строившие учителю глазки, были ученики, которых реально приходилось волочь в «веселый дом» — ну, или самому плестись следом, придерживая и занудно наставляя. Но так…
За всеми этими переживаниями промелькнул остаток зимы и начало весны. Надежды нехо Аирэна оправдались, и мать Аэно ходила счастливая, буквально светящаяся изнутри. Весь замок радовался за нее и старался сделать все, чтобы нейхе было как можно уютней: этна Лаана готовила так, что уже её на руках носить порывались, этин Намайо даже — вот чудо! — пытался улыбаться, нехо вообще от жены отходил с большим трудом, а оба огневика, не сговариваясь, выставили нейху из её комнат и сплясали там, прогревая выстывшие камни. Оба они не видели, но угадывали чем-то, как бы не самой Стихией: ребенок родится осененный Огнем.
Кажется, это чуял и нехо Аирэн. Несколько раз Кэльх видел его, раздраженно листающего знакомую книжищу в голубом сафьяновом переплете, а потом ожесточенно что-то черкающего прямо на полях. Видимо, нехо переосмысливал и переписывал Кодекс.
Нейхини Тамая приехала по первым дорогам. Верхом, в мужском седле, с заплетенными в гладкую косу волосами, упрятанными под капюшон простого дорожного плаща, она сперва показалась всем мальчишкой. Очень юная, но с мощным даром целителя, контроль над которым давался ей только громадным усилием воли. Нейхини Тамая была неулыбчивой и слегка язвительной девицей, меняясь только рядом с нейхой Леатой да еще с Ниилелой, которой, кажется, благоволила. С Кэльхом вела себя ровно, говорила мало и только по делу. Аэно вообще вызывал у нее слегка болезненную гримасу.
— Малыш, ты очень… громкий, яркий, острый… — однажды услышал Кэльх обрывок их разговора. — Как и твой учитель, только он себя в руках держит не в пример лучше.
— Значит, ты меня чудовищем не считаешь? — неуверенно протянул юный нехин.
— Глупенький, какое же ты чудовище? Огонек ты. Просто твой дар не менее силен, чем мой, и им не слишком хорошо рядом. Тебе ведь тоже кажется, что от меня холодно?
— Чуть-чуть, — признался Аэно. — Терпимо.
— Ну и мне терпимо, я привыкну, пока твоей матушке придет время разрешиться, а потом уеду.
Ученику Кэльх об услышанном не сказал, но затеял исполнять давнее обещание: учить его закрываться, пряча одновременно свой огонь и не чувствуя огня окружающих. Это было самой мучительной частью обучения, для любого мага, к какой бы стихии он не относился. Но огневикам приходилось хуже всего.
Аэно стоически терпел, заслуживая раз за разом похвалу — и не имея права ощутить тепло, которое вместе с этой похвалой шло. Терпел, сидя рядом с учителем и не чувствуя его огня. Терпел, выходя в город и не ощущая людей вокруг. И понял, зачем это, только когда Кэльх однажды принес на пальцах знакомый багровый сгусток. Закрылся Аэно совершенно неосознанно — и сразу наглухо, бледнея до синевы. Видно, слишком уж острыми оказались испытанные тогда на казни чувства.
— Молодец, — коротко похвалил Кэльх и ушел по лестнице наверх, на башню.
Вернулся он уже без темного огня, устало сел на ступеньку.
Что-то такое отразилось на лице, потому что Кэльх хмыкнул и дальше расспрашивать не стал.
— Ладно, раз так. Тренироваться будем? Только не говори, что у тебя нет вопросов об увиденном!
— У меня?! Да у меня тысячи вопросов! — вскинулся Аэно, разворачиваясь и подаваясь вперед. — И я с тебя не слезу, пока всему не научишь!
— Можешь начинать прямо сейчас, — расхохотался Кэльх.
Что-то в Аэно изменилось после этого случая. Что-то очень глубинное, неявное на первый взгляд. Он стал еще более жаден до знаний, если только это было возможно. Впитывал то, что давал Кэльх — и требовал еще, еще, больше, все до донышка, до последней искорки. А еще он четко держал дистанцию. Нет, не отказывался расчесывать волосы Кэльха, подставлял голову, когда тот предлагал ответно расчесать, заплести. Но при этом каменел и сдерживал дыхание. А вот его Уруш, которого Аэно вызывал едва ли не на каждом уроке, налетал, ластился, терся, вылизывал руки горячим языком, когтил одежду, не оставляя следов. Смешно: юный огневик будто не понимал, что выдает этим себя с головой. Кэльх только вздыхал и принимался чесать громадного кота, раз уж ученик по другому не умеет. Мыслей, как исправить это, не было, он просто никогда не сталкивался с подобным поведением. Были ученицы, строившие учителю глазки, были ученики, которых реально приходилось волочь в «веселый дом» — ну, или самому плестись следом, придерживая и занудно наставляя. Но так…
За всеми этими переживаниями промелькнул остаток зимы и начало весны. Надежды нехо Аирэна оправдались, и мать Аэно ходила счастливая, буквально светящаяся изнутри. Весь замок радовался за нее и старался сделать все, чтобы нейхе было как можно уютней: этна Лаана готовила так, что уже её на руках носить порывались, этин Намайо даже — вот чудо! — пытался улыбаться, нехо вообще от жены отходил с большим трудом, а оба огневика, не сговариваясь, выставили нейху из её комнат и сплясали там, прогревая выстывшие камни. Оба они не видели, но угадывали чем-то, как бы не самой Стихией: ребенок родится осененный Огнем.
Кажется, это чуял и нехо Аирэн. Несколько раз Кэльх видел его, раздраженно листающего знакомую книжищу в голубом сафьяновом переплете, а потом ожесточенно что-то черкающего прямо на полях. Видимо, нехо переосмысливал и переписывал Кодекс.
Нейхини Тамая приехала по первым дорогам. Верхом, в мужском седле, с заплетенными в гладкую косу волосами, упрятанными под капюшон простого дорожного плаща, она сперва показалась всем мальчишкой. Очень юная, но с мощным даром целителя, контроль над которым давался ей только громадным усилием воли. Нейхини Тамая была неулыбчивой и слегка язвительной девицей, меняясь только рядом с нейхой Леатой да еще с Ниилелой, которой, кажется, благоволила. С Кэльхом вела себя ровно, говорила мало и только по делу. Аэно вообще вызывал у нее слегка болезненную гримасу.
— Малыш, ты очень… громкий, яркий, острый… — однажды услышал Кэльх обрывок их разговора. — Как и твой учитель, только он себя в руках держит не в пример лучше.
— Значит, ты меня чудовищем не считаешь? — неуверенно протянул юный нехин.
— Глупенький, какое же ты чудовище? Огонек ты. Просто твой дар не менее силен, чем мой, и им не слишком хорошо рядом. Тебе ведь тоже кажется, что от меня холодно?
— Чуть-чуть, — признался Аэно. — Терпимо.
— Ну и мне терпимо, я привыкну, пока твоей матушке придет время разрешиться, а потом уеду.
Ученику Кэльх об услышанном не сказал, но затеял исполнять давнее обещание: учить его закрываться, пряча одновременно свой огонь и не чувствуя огня окружающих. Это было самой мучительной частью обучения, для любого мага, к какой бы стихии он не относился. Но огневикам приходилось хуже всего.
Аэно стоически терпел, заслуживая раз за разом похвалу — и не имея права ощутить тепло, которое вместе с этой похвалой шло. Терпел, сидя рядом с учителем и не чувствуя его огня. Терпел, выходя в город и не ощущая людей вокруг. И понял, зачем это, только когда Кэльх однажды принес на пальцах знакомый багровый сгусток. Закрылся Аэно совершенно неосознанно — и сразу наглухо, бледнея до синевы. Видно, слишком уж острыми оказались испытанные тогда на казни чувства.
— Молодец, — коротко похвалил Кэльх и ушел по лестнице наверх, на башню.
Вернулся он уже без темного огня, устало сел на ступеньку.
Страница 81 из 113
