Фандом: One Piece. Отравленный воздух Панк Хазарда сжимает горло холодными пальцами и оседает горечью во рту. Отравленная земля высасывает силы быстрее, чем кандалы из кайросеки.
Добавить в моё избранное
36 мин, 17 сек 565
… Птичка, птичка в золотой клетке,
Что тебя ждёт: огонь или лёд?
Лети, птичка, с ветки на ветку,
Жаль только, Пёс тебя никогда не найдёт.
© Айрэ & Саруман
Моне ненавидит мёртвую отравленную землю Панк Хазарда. Моне — женщина, молодая и цветущая, и её мутит от слабо ощущаемого, неотвязно присутствующего запаха мертвечины и замороженной, занесённой снегом плоти.
Моне ещё верит, ещё хочет верить, ещё цепляется за надежды — и поэтому, поправив сползшие очки с толстыми рассеивающими линзами (проблемы со зрением раньше не особенно мешали, но теперь, когда столько приходится переписывать, это так неудобно), скрипит авторучкой, переписывая отчётности, и тихо шепчет сквозь зубы, успокаивая саму себя:
— Потерпи. Потерпи, так надо. Скоро тебя отсюда заберут.
И кусает губы, глотает остывший чай, устало жмурится — в глазах всё расплывается, может быть, пора бы снять очки? — и вновь вгрызается в монотонную тоскливую работу; лишь бы заглушить в себе червячок предательского сомнения. Разве можно отказываться от последней надежды — надежды на того, кто дал ей возможность жить без позора и дышать полной грудью дальше?
Pater noster, глава синдиката не предаст её — помог же когда-то, вытащил, избавил от горькой незавидной участи, когда они с сестрой оказались на улице после той памятной засухи, — когда Моне, приняв решение за обеих как старшая, пришла на порог тогдашней базы босая, в жёсткой вельветовой куртке с чужого плеча, с гордо поднятой головой, — словно на коронацию. Заберёт отсюда обязательно, когда она выплатит долг сполна и с процентами, слова поперёк не скажет; Дофламинго — делец, торгаш, такие иначе не мыслят.
А она ещё молода. Вот станет свободной, заберёт сестру Шугар и уйдёт из синдиката — на родину, на солнечный запад, к полудиким виноградникам. И до конца дней своих будет поминать дона добрым словом, если он сдержит слово. А пока — пока ничего нет у отправленной в ссылку на замёрзшую малую землю «ласточки» с полуулыбкой женщины с красивого полотна — почти что у теперешней хозяйки; только чай, последняя надежда, голод — моральный и физический; Моне слишком горда, чтобы признаться в этом, — и тоска, тоска, тоска.
Чай совсем остыл. Мерзкий, липкий какой-то, совсем не греет, как присутствие Цезаря Крауна; тот отстранённо, нехорошо улыбается и сально потирает затянутые в резиновые перчатки ладони, когда работник, вытирая кафель в химической лаборатории, вскрикивает и морщится, наткнувшись на банки с формалином. Наверное, науке нужны именно такие люди, почти бездушные, — которые не задумываются ни над моралью, ни над собственной душой; вот только находиться рядом с ними, видит бог, иногда не шибко приятно.
Цезарь Краун. Взлохмаченные жёсткие космы, худые запястья в перчатках, едко-жёлтые глаза цвета гискарского лимона, ядовитый язык. Недосмотренный, неэтичный, нескладный. Одно сплошное «не».
— Что, чай остыл? — ехидно ухмыляется Цезарь — женщина точно знает, что ухмыляется, уже успела присмотреться, теперь не глядя скажет, что у него за выражение — что на языке, то и на физиономии. Тьфу ты. — Уж простите, на барышень лаборатории не рассчитывались.
— Не привыкать, Мастер. — Моне вздыхает и добавляет: — На вкус как моя теперешняя жизнь.
Право слово, были бы у неё крылья — сорвалась бы с насиженного места, улетела бы далеко-далеко, прочь от этой снежной клетки, туда, где бесконечная снежная буря целует солнце. Хоть совсем ненадолго, пожалуй, — она не дитя, не девушка даже, и в чудеса давно не верит, — хоть на минуту…
Отравленный воздух Панк Хазарда сжимает горло холодными пальцами и оседает горечью во рту.
Отравленная земля высасывает силы быстрее, чем кандалы из кайросеки.
— Сам виноват, что согласился! Повтори, чёрт тебя дери! Повтори, сука! Если что-то не нравится, катись с глаз долой! В горы поворачивай! Там сдохни!
Не вопль — звериный вой звонким эхом разлетается по всему подземному ярусу; Моне, недовольно зажимая ладонью рот и нос и отмахиваясь от хлорного зеленоватого дыма, подбегает к тяжёлой бронированной двери испытательного блока — чёрт возьми, и отправили же работать с психическим!
Встрёпанный Цезарь сидит на животе поваленного, беспомощно распластавшегося на кафельном полу работника, стискивая его за горло — противогаз с бывшего смертника содран, — и замахивается бутылкой; противник корчится и жалко хрипит, уже не отбивается — лишь зажимает лицо ладонями. Моне почти вскрикивает — вроде бы должна была уже привыкнуть за несколько месяцев письмоводческой работы, столько раз натыкалась в отчётах на тошнотворные подробности издержек исследовательской деятельности относительно химического оружия. И всё равно — как увидишь чьё-то лицо, изъеденное выплеснутой кислотой, или услышишь мычание несчастного подопытного, чью глотку до крови сгрыз растворённый в воздухе яд, так все слова вмиг теряются.
Что тебя ждёт: огонь или лёд?
Лети, птичка, с ветки на ветку,
Жаль только, Пёс тебя никогда не найдёт.
© Айрэ & Саруман
Моне ненавидит мёртвую отравленную землю Панк Хазарда. Моне — женщина, молодая и цветущая, и её мутит от слабо ощущаемого, неотвязно присутствующего запаха мертвечины и замороженной, занесённой снегом плоти.
Моне ещё верит, ещё хочет верить, ещё цепляется за надежды — и поэтому, поправив сползшие очки с толстыми рассеивающими линзами (проблемы со зрением раньше не особенно мешали, но теперь, когда столько приходится переписывать, это так неудобно), скрипит авторучкой, переписывая отчётности, и тихо шепчет сквозь зубы, успокаивая саму себя:
— Потерпи. Потерпи, так надо. Скоро тебя отсюда заберут.
И кусает губы, глотает остывший чай, устало жмурится — в глазах всё расплывается, может быть, пора бы снять очки? — и вновь вгрызается в монотонную тоскливую работу; лишь бы заглушить в себе червячок предательского сомнения. Разве можно отказываться от последней надежды — надежды на того, кто дал ей возможность жить без позора и дышать полной грудью дальше?
Pater noster, глава синдиката не предаст её — помог же когда-то, вытащил, избавил от горькой незавидной участи, когда они с сестрой оказались на улице после той памятной засухи, — когда Моне, приняв решение за обеих как старшая, пришла на порог тогдашней базы босая, в жёсткой вельветовой куртке с чужого плеча, с гордо поднятой головой, — словно на коронацию. Заберёт отсюда обязательно, когда она выплатит долг сполна и с процентами, слова поперёк не скажет; Дофламинго — делец, торгаш, такие иначе не мыслят.
А она ещё молода. Вот станет свободной, заберёт сестру Шугар и уйдёт из синдиката — на родину, на солнечный запад, к полудиким виноградникам. И до конца дней своих будет поминать дона добрым словом, если он сдержит слово. А пока — пока ничего нет у отправленной в ссылку на замёрзшую малую землю «ласточки» с полуулыбкой женщины с красивого полотна — почти что у теперешней хозяйки; только чай, последняя надежда, голод — моральный и физический; Моне слишком горда, чтобы признаться в этом, — и тоска, тоска, тоска.
Чай совсем остыл. Мерзкий, липкий какой-то, совсем не греет, как присутствие Цезаря Крауна; тот отстранённо, нехорошо улыбается и сально потирает затянутые в резиновые перчатки ладони, когда работник, вытирая кафель в химической лаборатории, вскрикивает и морщится, наткнувшись на банки с формалином. Наверное, науке нужны именно такие люди, почти бездушные, — которые не задумываются ни над моралью, ни над собственной душой; вот только находиться рядом с ними, видит бог, иногда не шибко приятно.
Цезарь Краун. Взлохмаченные жёсткие космы, худые запястья в перчатках, едко-жёлтые глаза цвета гискарского лимона, ядовитый язык. Недосмотренный, неэтичный, нескладный. Одно сплошное «не».
— Что, чай остыл? — ехидно ухмыляется Цезарь — женщина точно знает, что ухмыляется, уже успела присмотреться, теперь не глядя скажет, что у него за выражение — что на языке, то и на физиономии. Тьфу ты. — Уж простите, на барышень лаборатории не рассчитывались.
— Не привыкать, Мастер. — Моне вздыхает и добавляет: — На вкус как моя теперешняя жизнь.
Право слово, были бы у неё крылья — сорвалась бы с насиженного места, улетела бы далеко-далеко, прочь от этой снежной клетки, туда, где бесконечная снежная буря целует солнце. Хоть совсем ненадолго, пожалуй, — она не дитя, не девушка даже, и в чудеса давно не верит, — хоть на минуту…
Отравленный воздух Панк Хазарда сжимает горло холодными пальцами и оседает горечью во рту.
Отравленная земля высасывает силы быстрее, чем кандалы из кайросеки.
— Сам виноват, что согласился! Повтори, чёрт тебя дери! Повтори, сука! Если что-то не нравится, катись с глаз долой! В горы поворачивай! Там сдохни!
Не вопль — звериный вой звонким эхом разлетается по всему подземному ярусу; Моне, недовольно зажимая ладонью рот и нос и отмахиваясь от хлорного зеленоватого дыма, подбегает к тяжёлой бронированной двери испытательного блока — чёрт возьми, и отправили же работать с психическим!
Встрёпанный Цезарь сидит на животе поваленного, беспомощно распластавшегося на кафельном полу работника, стискивая его за горло — противогаз с бывшего смертника содран, — и замахивается бутылкой; противник корчится и жалко хрипит, уже не отбивается — лишь зажимает лицо ладонями. Моне почти вскрикивает — вроде бы должна была уже привыкнуть за несколько месяцев письмоводческой работы, столько раз натыкалась в отчётах на тошнотворные подробности издержек исследовательской деятельности относительно химического оружия. И всё равно — как увидишь чьё-то лицо, изъеденное выплеснутой кислотой, или услышишь мычание несчастного подопытного, чью глотку до крови сгрыз растворённый в воздухе яд, так все слова вмиг теряются.
Страница 1 из 11
