Королевна

— Ненавижу этот остров… — хрипит и сипит рабочий, обессилено стукаясь затылком о залитый кислотой кафель. — Это отвратительное место… В тюрьме лучше было… ей… богу… За какие грехи… я… попал к такому психу…

— Замолчи, твою мать! — Цезаря болезненно и нехорошо трясёт; пальцы в чёрной перчатке сжимают горло ещё крепче, и жертва начинает дёргаться. — Тебе вообще не положено знать! Молчи! Или волью тебе в глотку ещё что похуже!

— Что терять… — Бывший арестант отнимает ладони от лица — от них нитями свисает прилипшее разъеденное мясо, — и у него закатываются порозовевшие белки глаз.

Цезарь ослабляет хватку и бледно, дёргано улыбается, сощурив глаза:

— Хорошо-о-о… Хочешь, я убью тебя медленно? Давно хочу посмотреть, как организм реагирует на кислотные составы… — Большой палец почти с каким-то болезненным наслаждением ползёт по разъеденной кислотой плоти. — Кто мне помешает, а, Пейт, бывший номер два-три-сорок один? Кто-о?

— Не забывайтесь, Мастер.

Цезарь, уже замахнувшись, чувствует, как кто-то больно стискивает занесённую для удара руку с бутылкой, и исподлобья, почти со злым разочарованием — какого хрена мешаешь? — щурится на Моне. Женщина крепко сжимает его запястье — так, что костяшки белеют и дрожат — и строго смотрит сверху вниз.

— Довольно с вас. С острова хода нет. Что бы ни случилось, огласке это не предадут, а мазать только что вымытый пол — это уже слишком.

Цезарь, помедлив, нервозно отдёргивает руку с таким недовольным выражением, как будто прикосновение помощницы прожигает не защищённую перчаткой кожу до кости, и неохотно выпрямляется, вытерев пальцы о форму работника; тот лежит безвольно и вяло — всё-таки потерял сознание.

— Что с ним делать? — почти буднично спрашивает Моне, потирая затёкшую ладонь. — Он ведь долго не протянет.

— В госпитальный кантин. Хотя нет, зачем? Лучше в газовую камеру.

— Это будет милосерднее, Мастер?

Цезарь, скрипнув зубами, швыряет разбитую бутылку в мусорный бак и раздражённо замахивается на Моне — в последнюю секунду запинается, и занесённая рука замирает; Цезарь просто сухо отпихивает секретаршу и идёт к выходу.

— Ещё поболтай о милосердии в лаборатории на Панк Хазарде, Моне, — хрипло бросает он через угловатое плечо, отодвигая дверь в сторону. — Или будешь пилить меня, как жена?

Моне нагоняет его в коридоре и, сурово сдвинув под очками брови и скрестив руки на груди, смотрит почти свысока — правда, из-за разницы в росте это несколько трудно.

— А если и буду ставить вас на место — что тогда?

— Не забывайтесь, барышня! — Моне вздрагивает: Цезарь резко упирается ладонями в шершавую стену поверх плеч, заключая её, растерявшуюся на миг, в подобие клетки. — Тут начальник — я, и у меня есть полномочия, курица!

— В ссылке? — Она почти чувствует те полдюйма, которые разделяют холодную стену и её спину. — Под надзором синдиката, у которого я в прямом — слышите, прямом — подчинении? Не особо развернёшься. Уж поверьте, я позабочусь о том, чтобы вы почаще вспоминали о своих… — Моне невозмутимо поправляет очки, — обязанностях. А ещё — о том, чтобы в случае чего вы отсюда не удумали сбежать.

— Как инте-ре-е-есно. — Цезарь сально облизывается и двусмысленно ухмыляется, чуть придвигаясь — буквально на два пальца; Моне морщится — резкий запах растекающегося по коридору газа и едкого спирта свербит в носу. — Ты ведь тоже здесь заперта, не так ли?

— Это моя служба. Какое же, — осмелев, Моне чуть наступает вперёд, — вам дело?

Цезарь тут же отшатывается от неё, словно от чумной, горделиво хмыкнув, отворачивается и ускользает прочь, как от неприятного сквозняка.

— Тоже мне, птица-секретарь!

Моне ловит себя на том, что ничего не знает о прошлом Цезаря Крауна: ни где и у кого родился, ни когда учился, господи, да даже неизвестно, сколько ему лет — словно всегда был таким; и не стремится разузнавать напролом, потому что жизнь подсказывает: такая тактика далеко не всегда даёт положительные результаты. Ясно как день, даже если бы он захотел рассказать ей — и то преспокойно бы солгал, не моргнув глазом, даже не отрицая вранья. Не из вредности, не из скрытности или желания вывести из себя — так, по старой привычке.

И поэтому Моне не спрашивает — лишь наблюдает, смотрит искоса, осторожно подмечает незаметные жесты и делает выводы — не для Дофламинго или кого-то ещё, а для самой себя. Зачем — сказать честно бы не смогла; тоже, наверное, пришлось бы соврать.

Цезарь редко ест досыта — больше закусывает между делом, по пути от лабораторий до умывальника, словно бы нехотя; но пальцы у него еле заметно дрожат, а кружку он держит, зябко обняв горячее стекло ладонями. Моне помнит: так едят те, кто не наедался досыта в детстве, но привык это скрывать, и так греют руки те, кто долго от чего-то скрывался.