Королевна

Изредка, когда возникают неожиданные проблемы с отоплением, Цезарь кое-как — только чтоб отогреться при диком морозе: в кранах замерзает вода, — наматывает на себя два-три свитера и шарф под лабораторный халат — и выглядит ещë нескладнее, и тогда вообще не разобрать, худой он или нет. А ещё он громко разговаривает, сутулится — так, словно стесняется своего роста и неловкой угловатости, — и иногда кемарит сидя, свернувшись на каком-нибудь диване, уткнувшись лбом в острые колени — и спит не очень-то долго, даже если потом полдня слоняется без дела по исследовательскому блоку, полуцензурно выговаривая санитару за неряшливость, или рассеянно мается чем-то муторным. А ещё иногда сладко засыпает прямо за лабораторным столом, обняв локти и навалившись на записи, — и Моне с неодобрительным вздохом закутывает его в клетчатое шерстяное одеяло; скулы у Цезаря острые, на правом запястье, худом и жилистом, — разодравший кожу некрасивый шрам, а на левом — грубо вырезанная под кожей кодировка ВIII+, и глаза — запавшие, злые, лихорадочно и страстно горящие.

Моне за свои неполные тридцать лет не раз встречала таких людей.

— Сестричка, расскажи сказку на ночь, — канючит стриженый ребёнок из кантина, обняв её за колено.

— Хорошо. — Моне гладит его по голове и отстранённо улыбается: разве она сестричка? Многим детям из лабораторно-исследовательского центра она по возрасту давно уже годится в тётки или матери. Интересно, она сама когда-нибудь родит своих детей — когда-нибудь потом, уже после того, как с неё снимут обязательства? — Слушай. Однажды жил-был волшебник.

— Добрый или злой?

— Очень плохой. — В памяти всплывает нехороший прищур жёлтых глаз.

— Не люблю такие сказки, — дуется мальчик.

— Но я слишком часто рассказываю тебе про добрых волшебников.

— Всё равно. Расскажи ещё один раз.

Моне садится на край кровати.

— Ладно. Жил-был рогатый шаман-оборотень. Семьи у него не было, дома не было, вообще хорошего ничего не было. И потом он стал плохой… — Женщина, чуть склонившись, прислушивается — ребёнок спит; поправив ему одеяло и выйдя из кантина, она не проходит и половины коридора — садится у стены и задумчиво смотрит в потолок.

Не смахивает ли это, в общем-то, на добровольное заточение в царстве вечной мерзлоты? Даже если коридоры уже не кажутся такими длинными и неуютно-холодными, а с бывшими заключёнными, ныне санитарами, оказывается, можно переброситься парой слов, можно даже немного улыбнуться, — что ж, человеку свойственно ко всему привыкать. Даже к обществу и замашкам задёрганного, легко вспыхивающего, вечно отмахивающегося в ответ на любые жалобы Цезаря — так свыкаются с обжигающим горло несладким чаем на лимоне и соде, без которого на Панк Хазарде не обойтись, потому что от него перестают ныть дёсны, кровоточащие от ядовитых, ничем не вытравливаемых химических испарений; а ведь сначала это дикое пойло щиплет и жжёт, и его приходится пить очень осторожно, — а потом — одним махом, сразу.

Во всяком случае, в этот раз она не соврала: не все колдуны практикуют белую магию — для равновесия сил нужна и тьма. Нет дождя — будет засуха, не будет урожая — работнику-виноградарю нечего будет есть.

Каждому доля своя. Всё просто.

Моне, замыкает тяжёлую дверь на два оборота, Моне выпрашивает ключи от восточных ворот и бродит босая под колючим снегопадом, разувшись и проваливаясь по щиколотки в обжигающий снег, Моне зябко кутается в покрывало по ночам, Моне просыпается в холодном поту от нахлынувших кошмаров, Моне шарахается от теней на обшарпанных стенах.

Снежная женщина чувствует, что начинает медленно сходить с ума.

И именно здесь, на чужом неплодном острове, Моне начинает петь то тихо, то громче — все мелодии и мотивы, что помнит; а песни всё почему-то вспоминаются длинные и грустные.

Моне непонятно почему расцветает и веселеет, напевает чуть сипловато, бодро выгоняет из кабинета задумчивого работника, уныло натирающего пол, отмыкает все установки для проветривания и, свалив всё со своего стола, деловито перебирает записи.

— Что ещё за фокусы? — настораживается и предупредительно напрягается Цезарь, неохотно прерывая эксперимент. — Весёлая. Свитер этот синий… Праздник? Торжество? Взорвалась база? Умер двоюродный свёкор покойного третьего мужа? Тебя наконец-то отзывают?

— И не надейся, — напевает помощница. — Просто прибираюсь!

— Обязательно здесь?! Глаза разуй! Тут всё в идеальном ажуре, женщина! — обвиняюще разводит жилистые руки Цезарь.

— Паук считается?

Тринадцатиногое мохнатое нечто, пища, торопливо ползёт в вентиляцию.

— Это Пауль! — оскорблённо замечает Цезарь, в отчаянном жесте защитника загораживая телом стол.

— А почему не восемь ног? — Моне хитро улыбается, вытирая полки. — Опять неудача? Чего ещё ожидать!

— Попридержи-ка язык, дура очкастая!