Королевна

— искренне обижается Цезарь, почесав рога, и нехотя отодвигает непонятную стеклянно-бумажную мешанину на край стола — подальше от реторт и устрашающих непонятных установок.

Краем глаза поймав в протёртом стекле своё отражение, Моне озадаченно, пополам с досадой вскрикивает — прекрасные блестящие волосы совсем растрепались и пушатся около ушей — и деловито оправляет выбившиеся пряди.

— Вот ведь… — Цезарь, поглядев на это с безграничным скепсисом, безнадежно отмахивается и, наспех подвернув расстёгнутые рукава наново выше локтей, сгребает книги в неуклюжую стопку. — Что за бабские дурости!

— А ты своим нытьём раздражаешь только. Вовсе это не дурости, — серьёзно возражает Моне, вправляя в волосы гребень. — Когда женщина опрятная и красивая, то любому мужчине рядом работается лучше.

— Херня, я только отвлекаюсь, — ворчливо замечает Цезарь, бережно раскладывая книги в шкафу отдельно от кучи писанины и пачки эротических журналов. — И вообще это глупо. Главное, чтобы всё шло как надо.

— То-то у тебя в последнее время чепуха одна. — Моне, снисходительно сморщив нос, проводит пальцем по подоконнику: на нём скопилось три или четыре слоя пыли. — Зарылся в своей лаборатории, как крот в норе. Почему бы не вымыть стаканы?

— Гений господствует над хаосом. Сомневаешься в моей компетентности, цыпа?

— Нет, конечно. — Та прыскает, прикрыв ладонью рот. — Но у тебя лоб в чернилах.

— Ненавижу эту тягу к порядку в женщинах, — досадует химик, стараясь незаметно сунуть чернильницу под кучу бумаг. — Если бы была тяга к тому, чтоб почаще заваривать чай, я бы смирился.

— Вот оно как? — с шутливым недоумением вскидывает брови Моне. — А я-то собиралась сделать.

— Чёрт с тобой, заваривай. Давай имбирного напьёмся, — раздражённо отмахивается Цезарь: гиблое дело — спорить… — И печенье тащи поживее!

Поддавшись мимолётному желанию подразнить растрёпанного хозяина комнаты, по которой словно прошлась буря, Моне мимоходом привстаёт на носки и ерошит пальцами его нечёсаные лохмы.

— Развёл тут, блин, цветник в лаборатории… — ворчит Цезарь с досадой, но от прикосновения, даже столь явно насмешливого, уже не отдёргивается инстинктивно.

— Просто ты ко мне необъективно относишься.

— Вот напридумывала! — Шустро спохватившись, учёный напускает на себя высокомерное выражение. — Будто мне есть до тебя дело. Ты хоть в курсе, что у меня награда в триста лимонов по нескольким статьям — незаконные испытания химического оружия, контрабанда запрещённого товара, неоднократные нарушения научной этики, расхераченный корабль Дозора и годовые долги за беспроводные разговоры?

— А за моими плечами — сам Джокер.

— Тц! Да иди ты!

Моне украдкой улыбается: получается, любого барана, самого одичалого, отчаянно упирающегося всеми ногами и рогами, можно приручить. Хотя бы и горячим чаем на мелиссе и мяте — он напрочь остывает, забытый, во время продолжительных яростных споров на самые разные темы в минуты редкого отдыха. Моне внимательно слушает — дискуссии порой выходят весьма занимательными и до того накаляются, что уже холодный чай начинает теплиться, — закидывает ногу на ногу, скептически хмыкает и поправляет неуклюжие очки, а Цезаря её ледяное неодобрение, напротив, только раззадоривает и раздражает, — и учёный, поморщившись, ни в какую не соглашается с её доводами, энергично мотает лохматой головой, жестикулирует и, напрочь забыв о кипящей перегонке за спиной и предстоящей ревизии цокольных этажей, громогласно и яростно высказывает всё, что думает о подскочившем курсе валюты, о ситуации на архипелаге Силва, о политике мировых властей — и даже о праве на владение Фларским морем.

А ей и этой малости хватит, чтоб окончательно с ума не сойти; окончательно — ибо Моне и так уже понимает, что скоро свихнётся, потому что дурные сны воем раздирают горло и отчаянно вцепляются в волосы — встрёпанные, как пух подстреленной птицы, как перья той снежной чайки со сломанным крылом, которую она недавно нашла на крыше; наверное, полчаса её звала, подманить пыталась, обещала подлечить крыло — взыграло в крови давнее полузабытое увлеченье орнитологией; вся замёрзла, вязаный свитер вымок от снега — а птица только клюв чёрный воротила.

Вспомнив это, Моне тяжко вздыхает и, задумавшись, чуть не роняет коробку с чаем; подхватывает её — и, оскорбившись на саму себя, встряхивает головой: право, ведь простудиться могла. Спасибо Цезарю, что расслышал хрип в голосе и заметил, как секретарша дышит в пальцы — кинул царственным жестом в пустую кружку какой-то порошок в бумажном конверте и добавил мимоходом: «Дуй с этим чай и поправляйся, мне ни к чему больная помощница»…

А чай вкусный тогда получился, душистый. И кисловатый — на лимоне, видимо.

— На-а-адо же, получилось, — задумчиво и немелодично напевает Цезарь, наблюдая за оседающей перегонкой.

— Опыт, что ль?