Фандом: One Piece. Отравленный воздух Панк Хазарда сжимает горло холодными пальцами и оседает горечью во рту. Отравленная земля высасывает силы быстрее, чем кандалы из кайросеки.
Добавить в моё избранное
36 мин, 17 сек 586
Где-то не так уж и далеко, Моне чувствует, кто-то режет её сердце, и жизнь вытекает из неё в такт с пульсирующими надрывными сжатиями, — и хуже всего, что теперь она знает — кто, — да не может ничего сделать. Но разве скульптор, ожививший творение, убивал свою Галатею — ту Галатею, которая не была женщиной-птицей, заманивавшей храбрецов на верную погибель; ту, у которой были обычные нежные руки, которая могла разуться и пройтись босиком по траве? Разве снежной королеве не дано стать северным вихрем?
Потому что Дофламинго, которому она верила, на которого отчаянно, почти по-детски слепо надеялась — тот, который прислал её, «ласточку» без крыльев, сюда, — знал, что она никогда не будет свободна — и однажды сгорит, задохнётся в дыму, потеряв все силы позвать на помощь, корчась на разбитом холодном полу от фантомных болей.
Потому что теперь она осталась одна.
«Не делай мне больно, пожалуйста… Це»…
События последних нескольких лет жгут въевшиеся в кожу шрамы пережитого калёным железом и горькой кислотой, а сердце стучит всё слабее и слабее; тяжело вдохнуть полной грудью — кажется, сломаны рёбра, — а рука, сжимающая осколок, предательски дрожит от нахлынувшей слабости.
Бред, стискивает Цезарь зубы.
Разве бы смуглый мальчишка солгал?
Захлебнувшись последним вдохом, Моне мутно осознаёт, что ей не удалось завершить приказанное — и все оставшиеся пути отрезаны; но сил больше нет, сердце останавливается, и обезумевшая память воскрешает тот день, когда в снежную клетку заглянуло солнце — и смыло всё то, что болело, кололо и раздирало душу в лохмотья, и возродило в душе запах весенней сирени, и — дало призрачную надежду на, быть может, хоть на несколько минут обретённую свободу.
Тот день, когда она, полуослепшая и обессиленная, полузадушенная и сломленная, смогла расправить крылья и выбраться из вечного мрака непроглядной ночи.
Тот день, когда залитая декабрьским солнцем замёрзшая земля теплеет, блестит и слепит уставшие от вечного сумрака глаза, замотанный Цезарь, кое-как подвязав нестриженые космы, пьёт чай и близоруко щурится, перелистывая за столом пожелтевшие записи, а Моне сидит на окне и, что-то негромко весело напевая, заплетает волосы в косы, — и в её пригоршнях путается заблудившееся в узорах на стекле северное солнце.
Я вернусь к тебе в следующем перерождении.
Я найду тебя.
Всегда находила.
Потому что Дофламинго, которому она верила, на которого отчаянно, почти по-детски слепо надеялась — тот, который прислал её, «ласточку» без крыльев, сюда, — знал, что она никогда не будет свободна — и однажды сгорит, задохнётся в дыму, потеряв все силы позвать на помощь, корчась на разбитом холодном полу от фантомных болей.
Потому что теперь она осталась одна.
«Не делай мне больно, пожалуйста… Це»…
События последних нескольких лет жгут въевшиеся в кожу шрамы пережитого калёным железом и горькой кислотой, а сердце стучит всё слабее и слабее; тяжело вдохнуть полной грудью — кажется, сломаны рёбра, — а рука, сжимающая осколок, предательски дрожит от нахлынувшей слабости.
Бред, стискивает Цезарь зубы.
Разве бы смуглый мальчишка солгал?
Захлебнувшись последним вдохом, Моне мутно осознаёт, что ей не удалось завершить приказанное — и все оставшиеся пути отрезаны; но сил больше нет, сердце останавливается, и обезумевшая память воскрешает тот день, когда в снежную клетку заглянуло солнце — и смыло всё то, что болело, кололо и раздирало душу в лохмотья, и возродило в душе запах весенней сирени, и — дало призрачную надежду на, быть может, хоть на несколько минут обретённую свободу.
Тот день, когда она, полуослепшая и обессиленная, полузадушенная и сломленная, смогла расправить крылья и выбраться из вечного мрака непроглядной ночи.
Тот день, когда залитая декабрьским солнцем замёрзшая земля теплеет, блестит и слепит уставшие от вечного сумрака глаза, замотанный Цезарь, кое-как подвязав нестриженые космы, пьёт чай и близоруко щурится, перелистывая за столом пожелтевшие записи, а Моне сидит на окне и, что-то негромко весело напевая, заплетает волосы в косы, — и в её пригоршнях путается заблудившееся в узорах на стекле северное солнце.
Я вернусь к тебе в следующем перерождении.
Я найду тебя.
Всегда находила.
Страница 11 из 11
