Отвергнутые

— Он кру­тил в паль­цах тра­вин­ку, а на его вос­тро­носом, чуть опу­щен­ном кни­зу ли­це пля­сало озор­ное вы­раже­ние — ес­ли бы не вес­ко го­рящий след от по­щёчи­ны на ску­ле, то труд­но бы­ло бы до­гадать­ся о его сов­сем ещё не­дав­них мыс­лях. Сом­не­вать­ся бы­ло бы лиш­ним — Мар­тель зна­ла, что их нег­ласный пред­во­дитель не врёт и в прин­ци­пе де­лать это­го не уме­ет.

— Лю­бопытс­тво кош­ку сгу­било, пом­нишь? — хму­ро вздох­ну­ла она.

— Ещё как! — Грид чуть по­низил тон: — Мар­те­люш­ка, по­верь, это то­го сто­ило.

Ин­те­рес­но, что он по­думал, ког­да уви­дел все мои шра­мы, тенью тре­воги про­мель­кну­ло в го­лове у Мар­тель. Ру­ки ин­стинктив­но при­жались к жи­воту, и де­вуш­ка раз­дра­жён­но руг­ну­ла се­бя: что за мыс­ли? По­дума­ешь, зас­мотрел­ся му­жик на умы­ва­ющу­юся дев­чушку. Обыч­ное де­ло. Чай, есть на что пос­мотреть.

Мар­тель уже дав­но свык­лась с тус­клы­ми си­зыми руб­ца­ми, рас­хлёс­ты­ва­ющи­ми плоть в из­ножье и чуть по­калы­ва­ющи­ми на ско­рую не­пого­ду, и с за­черс­твев­шим сол­дат­ским рав­но­души­ем пе­рес­та­ла об­ра­щать на них вни­мание. Собс­твен­но, и вспо­мина­ла об их на­личии ред­ко — толь­ко ког­да мы­лась, от­ти­рая от до­рож­ной гря­зи и лип­ко­го по­та из­ре­зан­ный ту­гими под­кожны­ми уз­ла­ми то­щий жи­вот. Ру­ки, но­ги и го­лова на мес­те, а шра­мы — так, ни­чего осо­бен­но­го, все­го лишь пла­та за жизнь, иным ве­зёт и то­го мень­ше. Кис­лая дан­ность, ко­торую на­до без­различ­но сглот­нуть.

Но до сих пор де­вица иног­да мрач­но пред­став­ля­ла воз­можную ре­ак­цию ого­лодав­ше­го, из­ны­ва­юще­го Уль­ти­ма, ес­ли бы он уз­нал, что имен­но хо­тел на­сило­вать.

В пе­релес­ке зас­ви­рис­те­ли, эхом пе­реб­ра­сывая друг дру­гу тре­ли, пти­цы.

— Сол­нце взош­ло, — вер­нул Мар­тель в ре­аль­ность де­лови­то при­кинув­ший на глаз ран­нее вре­мя Грид. Его гла­за сно­ва ста­ли преж­ни­ми, яр­ки­ми и свет­лы­ми, толь­ко уз­кие ко­шачьи зрач­ки бы­ли чуть ши­ре обыч­но­го. — Ре­бят на­до бу­дить.

Сколь­ко де­сяти­летий ты да­ёшь нам при­ют, по­рой не­лас­ко­вая и су­ровая, неп­ри­хот­ли­вая, ра­зос­тлав­ша­яся под сол­нцем зер­ка­лами бес­край­них, вол­на­ми сте­лющих­ся по­лей и лу­гов амес­трий­ская зем­ля? Сколь­ких ты при­няла в свой веч­ный на­дёж­ный при­ют, сколь­ко пеп­ла от­жи­тых, рас­тво­рив­шихся в ти­шине ве­ков лет впи­тала в свою ис­терзан­ную бед­ную поч­ву, сколь­ко пе­реви­дала на сво­ей дол­гой, мол­ча­ливой и в то же вре­мя раз­ди­ра­ющей­ся кри­ком ис­се­чен­ных лёг­ких жиз­ни?

Зем­ля, за­во­ёван­ная у чу­жаков, не­охот­но пе­рете­ка­ющая из бес­ко­неч­ных до­лин в уп­ря­мые, об­ломлен­ны­ми в без­на­дёж­ном сра­жении за собс­твен­ное мес­то зу­бами тор­ча­щие гор­ные хреб­ты и пи­ки, веч­но за­несён­ные сне­гом, прис­по­собив­шая, по­доб­равшая под се­бя упор­но-злых в ра­боте и спо­рых в ве­селье лю­дей с ру­сыми, вы­сушен­ны­ми и вы­белен­ны­ми сол­нцем во­лоса­ми, зак­ры­вав­ши­ми по­тем­невшие по вес­не шеи, с за­горе­лыми до лок­тей ру­ками, — дашь ли ты при­ют всем тем, ко­му боль­ше не­куда ид­ти, кро­ме как в без­на­дёж­ной моль­бе па­дать на ко­лени пе­ред то­бой, зе­лёная и хо­лод­ная зем­ля, зак­лю­чён­ная в чёт­кий знак выд­ранных с клочь­ями, заб­ранных гра­ниц, ведь оди­ноких лю­дей так бес­ко­неч­но мно­го, их сот­ни, де­сят­ки, ты­сячи? Нес­час­тная амес­трий­ская зем­ля, чьё бу­дущее зас­ти­ла­ет пе­пел и дым от­гре­мев­ших нес­конча­емых войн, ко­торая, как лос­кутное оде­яло, ве­ками об­раста­ла всё но­выми об­рывка­ми тер­ри­тории со­седей, зах­лё­быва­ясь не ус­пе­вав­шей ос­ты­вать гус­той кровью, за­ливав­шей чис­тые по­ля от­ше­лес­тевше­го май­ской лис­твой мо­лодо­го вре­мени, нас­квозь боль­ная зем­ля, вспо­ротая об­ло­ман­ны­ми но­жами де­зер­ти­ров, жал­ко за­капы­ва­ющих сод­ранные с мун­ди­ров вы­горев­шие ак­сель­бан­ты и по­тус­кнев­шие звёз­дочки от­ли­чия в при­дорож­ной гли­не, — при­мешь ли ты бег­лых, ос­та­вив­ших бы­лое, без уг­ры­зений про­питав­шей­ся по­рохом со­вес­ти поп­ро­щав­шихся с ору­жи­ем сол­дат и вра­чей, доб­ро­воль­цев и мар­ки­тан­тов, бед­ных и ущер­бных от­то­го, что ни у од­но­го из них те­перь нет ино­го до­ма, кро­ме те­бя?

До­рога сте­лет­ся, ухо­дит ку­да-то да­леко — на­вер­ное, к луч­шей жиз­ни, чем та, ко­торая мед­ленно те­чёт ны­не, сме­шива­ясь с бур­ным по­током бы­тия. К жиз­ни без вой­ны, жиз­ни под мир­ным не­бом, жиз­ни с кры­шей над го­ловой — жиз­ни, ко­торая сми­рит с по­теря­ми всех без сог­ла­сия ис­ка­лечен­ных, пу­щен­ных под хи­рур­ги­чес­кий нож и длин­ные зак­ли­нания без­за­щит­ных лю­дей: ра­но сос­та­рив­ше­гося сер­жанта, за­быто­го, дав­но по­хоро­нен­но­го все­ми род­ны­ми фель­дше­ра, бе­зучас­тно пе­реби­ра­юще­го слов­но срос­ши­еся с паль­ца­ми чёт­ки маль­чиш­ку из семьи свя­щен­ни­ка, ус­тавшую от на­валив­ше­гося на сла­бые пле­чи кош­ма­ра мо­лодую жен­щи­ну, слу­чай­но на­шед­ше­го здесь свою ро­дину чу­жого во­риш­ку.