Отвергнутые

Жиз­ни, ко­торая при­мет бег­ло­го бун­товщи­ка, поб­ро­дягу-сы­на не­из­вес­тных ро­дите­лей, по­шед­ше­го про­тив обы­чая не по уп­рямс­тву или убеж­де­нию да­же — по собс­твен­ной, глу­боко уко­ренив­шей­ся и по-сво­ему пра­виль­ной уве­рен­ной при­хоти жить так, как это мож­но пос­чи­тать нуж­ным са­мому се­бе, и ды­шать сол­нечным аро­матом све­жих ко­лося­щих­ся по­лей…

В стра­не цве­ло, зо­лотясь на­лив­ши­мися сол­нцем тра­вами, впи­тав­ши­ми в се­бя все кро­хи теп­ла, зре­лое ле­то, оде­тое за­пахом не­рас­крыв­шей­ся под сер­па­ми и плу­гом тём­ной паш­ни, све­тящей­ся яр­ки­ми гла­зами круп­но­го и тя­жёло­го по­лево­го ма­ка.

— Ка­кая же у нас стра­на прек­расная, — с за­та­ён­ным, поч­ти не слыш­ным в за­дум­чи­вом грус­тном го­лосе ве­личес­твен­ным поч­те­ни­ем ска­зал Грид — он сто­ял на хол­ме, воль­гот­но за­ложив ру­ки за спи­ну, и степ­ной ве­тер, драз­ня­ще треп­ля его за ши­ворот и по за­тыл­ку, рас­сы­пал­ся над об­висши­ми от пол­но­ты ко­лось­ями и бе­жал ши­роко раз­бе­га­ющи­мися вол­на­ми по зо­лотя­щей­ся пше­нице, до­нося крик рас­се­ян­но­го сквор­ца до са­мого ле­са, спря­тав­ше­гося за даль­ней де­рев­ней, и под­хва­тывая вы­соко в си­неве бе­зоб­лачно­го не­ба за­путав­шихся в ды­хании зем­ли ма­лень­ких, бе­зог­лядно ки­да­ющих­ся в сто­роны ко­рот­кохвос­тых лас­то­чек-бе­рего­вушек. — И ведь хо­чет­ся всю её об­нять, так бы и об­хва­тил, — ан не по­луча­ет­ся…

И­юль­ским ос­ты­ва­ющим ве­чером они — то ба­наль­но, со­вер­шенно обыч­но пеш­ком, то не впол­не по­рядоч­ным про­межу­точ­ным подъ­ез­дом на поч­то­вых по­ез­дах, ти­хонь­ко шу­мя и об­ща­ясь бо­лее тыч­ка­ми, опи­ра­ясь на пе­ребор­ки и га­дая, что же под­бро­сит им се­год­няшний путь, — бы­ли воз­ле Ма­раго­ва-Во­ли.

Ма­раго­ва-Во­ля бы­ла впол­не обыч­ным для юго-за­пада, не осо­бен­но круп­ным го­родом, да и ка­кими-то пря­мо уж вы­да­ющи­мися осо­бен­ностя­ми в ис­то­ричес­ком и ар­хи­тек­турном пла­нах, кро­ме тос­кли­вым бо­лот­ным ку­ликом выг­ля­дывав­шей ста­рин­ной крас­но­кир­пичной ко­локоль­ни с щер­ба­то об­на­жив­шей­ся кры­шей, со сто­рон­не­го взгля­да из­да­лека не вы­деля­лась и ус­та­лый от дол­го­го пу­ти глаз поч­ти не цеп­ля­ла. Так се­бе — один из обыч­ных сол­нечных го­родов, ко­торый упа­рив­ший­ся дол­гой ра­ботой, не­выс­павший­ся за­зевав­ший­ся Соз­да­тель, за­думав­шись, за­катил меж хол­ма­ми, да так и бро­сил, а лю­ди, жив­шие там, ни на один день со дня на­чала скром­но­го мел­ко­помес­тно­го су­щес­тво­вания не осо­бен­но за­думы­вались ни над бо­лота­ми за ле­сами, ни над тем, что в се­зон дож­дей ого­роды за­тап­ли­ва­ет гряз­ной во­дой.

Го­род цвёл, зе­ленел раз­вернув­ши­мися листь­ями и за­вязав­ши­мися пло­дами, се­рел кир­пичны­ми до­мами, све­тил­ся кры­шами.

На­вер­ное, они бы и не осо­бен­но за­дер­жа­лись бы там — раз­ве кто-ни­будь с оби­дой ог­ля­нул­ся бы на во­рота, пред­став­ляя под­вернув­ший­ся ужин и кры­шу над го­ловой, — но ти­шину на­рушил Роа, и без то­го осо­бен­но ни­ког­да не от­кры­вав­ший рта без край­ней на­доб­ности и в сред­нем не­охот­но про­из­но­сив­ший пят­надцать слов в сут­ки, во­об­ще преж­де не се­ту­ющий на не­хоро­шо при­вязан­ный язык:

— Пат­рон, по­годи­те здесь.

— Что те­бе? — не­доволь­но отоз­вался Грид, но при­уба­вил раз­ма­шис­тый шаг.

Нев­зи­рая на ос­но­ватель­ную раз­ни­цу как в воз­расте, так и во­об­ще в мес­тном по­ложе­нии, Роа, ог­ромный и, что не ред­кость сре­ди не об­де­лён­ных си­лой и рос­том, край­не спо­кой­но смот­ря­щий на пло­хие и хо­рошие ве­щи, об­ла­дал над неп­ростым нра­вом Гри­да ка­кой-то сво­еоб­разной, ма­ло ког­да за­мет­ной сдер­жанной властью. Ка­залось, что в нём воп­ло­тил­ся гро­мо­от­вод. Он единс­твен­ный поз­во­лял се­бе пе­речить ре­шени­ям пат­ро­на, да­же ког­да нес­ги­ба­емая Мар­тель по­дава­ла бо­лез­ненную сла­бину; он выт­ря­хивал его из за­катив­шихся ку­да-то со­вер­шенно не в ту сто­рону меч­та­ний, поп­росту без­мол­вно вле­пив уве­сис­тый под­за­тыль­ник; он луч­ше всех умел уре­зонить и ус­по­ко­ить, он во­об­ще ред­ко по­казы­вал, что ему ока­зыва­ют ми­лость, и по­рой соз­да­валось впе­чат­ле­ние, что не кто иной — имен­но Роа вре­мя от вре­мени по­да­ёт глас ста­рого, нем­но­го вор­чли­вого дядь­ки, одёр­ги­ва­юще­го сво­его взбал­мошно­го, сво­ен­равно­го вос­пи­тан­ни­ка, без­застен­чи­во по­пира­юще­го вся­чес­кие ав­то­рите­ты сво­ими раз­болтан­ны­ми, не по раз­ме­ру по­доб­ранны­ми пот­рё­пан­ны­ми баш­ма­ками.

«Дед и внук, прав­да, с воз­растом осеч­ка выш­ла», — как-то ед­ко под­хи­хик­нул Доль­чет­то — хо­тя сме­ять­ся тог­да, при оче­ред­ном по­беге, не хо­телось ни­кому, — гля­дя, как Роа на­от­рез от­ка­зыва­ет­ся пе­редать ра­неную Мар­тель с рук на ру­ки Гри­ду. В об­щем-то, не силь­но пог­ре­шил про­тив ис­ти­ны.

— Хо­чу на­конец поп­ро­щать­ся, — мрач­но от­вёл выц­ветший взгляд Роа.