Отвергнутые

— Муж­чи­не-от пла­кать не стыд­но, пат­рон. Еже­ли не от бо­ли или стра­ха.

Мот­нул ло­бас­той баш­кой и враз­валку по­шёл к лу­гу — на­вер­ное, по не­понят­но от­ку­да иног­да про­сыпав­шей­ся пот­ребнос­ти нем­но­го по­валять­ся в тра­ве, при­миная тра­ву и вы­пол­зая на до­рогу с до­воль­но вы­суну­тым язы­ком, в зад­равшей­ся вы­ше но­са, спол­зшей ру­бахе.

Би­до вер­нулся от­ку­да-то из-за хол­ма, бе­реж­но при­дер­жи­вая ис­тёртый по­дол. Опус­тился на тра­ву пе­ред мо­гилой, раз­вернул тряпьё — в гла­за брыз­ну­ло раз­ноцветье соб­ранных по­левых цве­тов, не осо­бен­но яр­ких и круп­ных, но в чём-то со­вер­шенно не­пов­то­римо неж­ных — та­ких, ка­кими ук­ра­ша­ют брат­ские мо­гилы пав­ших бой­цов. Би­до ос­то­рож­но и тор­жес­твен­но пе­рек­ла­дывал их в не­боль­шие бу­кети­ки, стро­го от­счи­тывая на паль­цах оп­ре­делён­ное ко­личес­тво стеб­лей и не­доволь­но над­ку­сывая их, ес­ли ка­кой-то был длин­нее про­чих, а по­том под­хо­дил к каж­до­му крес­ту и, рас­тре­пав в ла­донях соз­вездия при­чуд­ли­во по­доб­ранных цвет­ков, тор­жес­твен­но прик­ла­дывал их к мо­гиле; ли­цо у не­го при ис­полне­нии это­го ри­ту­ала бы­ло са­мое что ни на есть серь­ёз­ное, а в гру­бова­тых, оп­лывших, не­ког­да, ве­ро­ят­но, не по-здеш­не­му сво­еоб­разных чер­тах нек­ра­сиво­го ли­ца да­же све­тилась стран­ная оду­хот­во­рён­ность.

— На­вер­ное, они смот­рят свер­ху на нас сквозь об­ла­ка и улы­ба­ют­ся, — за­дум­чи­во и пе­вуче про­из­нёс до­селе мол­чавший Уль­чи, под­няв гла­за к не­бу. — Сол­да­ты де­ревен­ские. Раз­ве мо­жет быть ина­че?

Ве­тер ле­гонь­ко рас­ка­чивал сре­ди тя­жёлой, гну­щей­ся под собс­твен­ной тя­жестью к зем­ле ры­жей ран­ней ржи вы­сокие по­левые ва­силь­ки.

VI. Босиком по траве

Танцуй — моя жизнь — танцуй!

Танцуй со мной,

Станцуй со мной ещё раз

В порыве нашей чистой обнажённой любви.

Слабый ветер шелестел в тонких кончиках пригнувшихся под тяжестью капель тумана трав, донося из перелеска и разгоняя над лугом шорох кое-где в ветвях перекликающихся цикад.

Сон не шёл, упрямо околачиваясь где-то в стороне и явно не собираясь подбираться ближе. Мартель вздохнула, сдула с носа прицепившуюся пушинку, длинно потянулась, неуклюже села, стряхивая с себя сено, и стала стаскивать с себя рубаху: все последние клочья оставшейся женской неловкости давно ускользнули от неё, и если прежняя, сгоревшая на войне Мартель, деревенская девчушка, скорее бы померла от стыда, нежели разделась около мужчин, то прежняя, прошедшая огонь, порох и скальпели белых беретов, стала совершенно к этому равнодушна. Сегодня они ночевали в риге, где витали милые сердцу запахи сухого сена, соломы, вянущей травы и душно-сладких отцветающих венков полевых соцветий, но недостаток в виде душного, словно загустевшего воздуха имелся. Духота слишком донимала, чтобы задумываться о собственном, ещё оставшемся достоинстве.

Да и кого теперь бояться, подумала она, бережно сворачивая зелёную льняную рубашку и с непонятно откуда проснувшейся в сердце нежностью прижимая к лицу мягкую ткань — от неё сладко пахло пчёлами, мёдом и чем-то уютным и домашним. Для Роа — внучка, для Дольчетто и Бидо — сестрёнка. Вон они спят, рядом, руку только протянуть. Дольчетто, как дворовая собачонка, свернулся в клубок под боком вытянувшегося старого солдата, Бидо, накрывшись лохмотьями, пристроил голову и вытянутые локти на коленях Ульчи, не обращая внимания на неудобство последнего. Названая семья…

Воспоминание о давнем недоразумении с Ульчи нагнало насмешливую горькую улыбку.

Тогда ещё, когда не произошло толковой притирки друг к другу и воровско-разнорабочая банда беглых химер-дезертиров представляла собой нечто, отдалённо смахивающее на пёстрый разболтанный сброд, двое — сопляк Тилль, мир его неупокоившемуся, разорванному пулями праху, и Ульчи — попытались, не рискнув раскусить натуру единственной девчонки, злой и кусачей, как шипящая из-под сапога прибитая гадюка, к ней ластиться. Но если отходчивый и, в целом, непритязательный Тилль быстро отмахнулся от попыток раскатать губу в отношении строптивой стриженой девки, то здоровяк и мужлан Ульчи, удачливый покоритель женщин, привыкший к этому ещё с прежней, дофронтовой жизни и воспринимавший случайно перепадавшие победы как нечто должное, был настойчивее, самоувереннее и стократ хуже. Поначалу просто тайком подбрасывал сомнительные комплименты насчёт её фигуры, потом стал лапать пониже пояса и подлезать по углам, бормотал какие-то глупости и пытался поцеловать. Мартель изворачивалась, пару раз укусила его за палец — нехорошие назойливые ласки были до унылой тошноты противны, но как-то раз Грид заметил на её локте — она, позабыв об утреннем инциденте, завернула истёртые рукава чуть не до плеч — проступившие следы от сжавших свёрнутую за спину руку пальцев. Только и спросил наигранно равнодушным, страшным тоном:

— Кто?