Отвергнутые

Девушка живо вообразила, что же именно в недалёком будущем огромной грозовой тучей замаячит на горизонте незадачливого фельдшера, и выкрутилась отговорками о том, что, мол, ушиблась где-то; на её взгляд, звучало это вполне убедительно. Как оказалось уже через час и как потом, припоминая ход событий, вспомнилась манера бессовестного пролазы Бидо — увидеть и тихо настучать кому следует, скрывать было абсолютно бесполезно: Грид быстро распознал о поползновениях Ульчи и под видом сомнительной просьбы о помощи в выборе вина отозвал в погреб. Мартель не сразу поняла, к чему он клонил, а осознав, в ужасе схватилась за голову и, чуть не навернувшись на ступеньках, кинулась в кладовую.

Смертоубийства тогда, к счастью, не произошло, но кара свершилась — Грид ограничился тем, что нарастил на пальцах рвущую кожу когтистую оболочку и безо всякого стеснения измолотил Ульчи, костеря его распоследними словами. Когда Мартель ввалилась в погреб в самый разгар драки (точнее уж не драки, а избиения младенцев, в чьей роли выступил незадачливый ухажёр), Ульчи уже позорно забивался в угол и выл, безуспешно пытаясь зажать исполосованными ладонями свою шнобелеобразную красу.

— Чтоб те­бя, су­чий вы­родок! — кри­чал на не­го крас­ный от злос­ти, пе­реко­шен­ный Грид. — Сво­их баб ма­ло, так на мою по­зарил­ся? Ут­ро­ба кро­кодилья, по­донок!

Мартель, перепугавшись, повисла на его натянутом локте — еле-еле затормозила порывисто вскинутую руку, сапоги заскользили, полосами взрыхляя земляной пол. Даже за запястье укусила.

— Патрон, будет вам! Довольно драться! Убьёте!

Грид снял её за шиворот, брезгливо плюнул на пол и тяжело уселся на повалившуюся набок рассохшуюся бочку, упёршись горящими ладонями в колени, — перевести сбившееся дыхание. Ульчи уже пытался распрямиться и вновь принять человекоподобное положение, но всё ещё скулил и не решался оторвать рук от избитого лица.

— Хорош притворяться, толстокожий, — уже без злобы огрызнулся Грид, утирая проступивший на физиономии, бледной от схлынувшей крови, блестящий в слабом освещении пот. — Я до смерти не изобью. Заживёт. А Мартель чтоб грязными лапами касаться не смел. Только если фершалская помощь потребуется, усёк?

Ульчи, по несчастному виду которого было совершенно ясно, что уж теперь он во избежание недопонимания начнёт обходить объект неудавшихся поползновений за километр, нервно кивнул и сквозь пульсирующую в разорванных капиллярах боль бледно улыбнулся Мартель: промежутки среди мелких длинных зубов были нехорошо темны от красной густой юшки.

— Да и ты хороша, — веско зыркнул он на Мартель, оробело жмущуюся у стены с осознанием того, что всё-таки женщине при разборках мужчин тут явно не место, и подспудным страхом за участь побитого незадачливого мужлана Хоббса. — Языка не было сказать раньше, что ль? Баба… — Грид нервно сглотнул и тяжело покосился в сторону виновника ссоры. — Он… — главарь сделал выразительный и недвусмысленный знак глазами, — он тебя точно не снасильничал?

— Не одолел, — ломким, будто не своим голосом, не без затаённой гордости отозвалась Мартель, рассеянно растирая ободранные чуть ли не до крови опухшие ноющие пальцы — даже не заметила в приступе нахлынувшего аффекта, с какой отчаянной утробной силой пыталась разодрать дерущихся.

Потом она неуклюже спросила у патрона, отхлебнув для храбрости четверть стакана и старательно отводя угрюмый взгляд исподлобья:

— А что вам до меня за дело?

— Не люблю, когда у меня девчонку отнимают, — игриво подмигнул ей Грид, одним махом допивая содержимое грязной кружки.

— Девчонку? — Мартель поперхнулась и закашлялась, ощутив на разбитых губах горечь не пошедшего в горло дешёвого кислого питья, — пьяная смесь любопытства и разочарования встала невкусным комом в горле.

— Брось. — Грид доверительно хлопнул её по спине. — Просто ты — моя.

Эх, ты, зрачки узкие, руки клеймёные, без тени рассосавшейся обиды думала Мартель. Защитник без собственных сапог…

Грид спал рядом, подобрав колени и закинув руку за голову — словно привычно сложился в готовый моментально развернуться щит, бессознательно, одними порывами тела пытаясь создать свою собственную преграду. Расстёгнутая куртка сбилась, и исцарапанная застёжка оказалась под ухом, встрёпанные лохмы как-то словно поникли завядшими листьями, рот был рассеянно приоткрыт.

Мартель, обхватив себя за худые локти и зябко прижав их к груди, жадно впивалась в него взглядом, словно хотела вобрать в уплывающее сознание каждую ставшую привычной, знакомой черту, которую выхватывал из вязкого полумрака слабый отсвет пробившегося сквозь рассохшиеся щели в крыше лунного света, и ловила себя на том, что видит его как будто в первый раз. Даже привычно непослушные жёсткие, угольно-чёрные космы стали какими-то непривычными, будто обновлёнными, омытыми росой изменившегося взгляда.