Фандом: Fullmetal Alchemist. Послевоенный период. Грид и его банда бродяжничают по стране.
Добавить в моё избранное
148 мин, 9 сек 16549
Сколько ж времени успело пройти, вдруг подумала она, и сколько всего случилось в её не столь уж длинной и, чего уж таить, не самой весёлой жизни, которую она бы с неимоверным облегчением сменила, но от которой бы теперь и не подумала отказаться! Сколько раз приходилось бороться с болью, вставать и идти дальше, мириться с невозвратимым прошлым, которое с каждым днём всё дальше отступало в туман забытья — даже для мужчины такая ноша не сахар, что уж говорить о девушке, которая малодушно хотела застрелиться, лишь поверив в собственные горькие подозрения. А он…
Да, не самый ласковый, не самый отходчивый, обладатель вспыльчивого алчного нрава, Грид, Абсолютный щит, всегда был рядом. Днём и ночью, в бессовестной боли и горьком хмелю, в горе и относительном, чуть брезжащем лучом солнца мимолётном счастье. Нередко им случалось спать рядом — на одной кровати ли, на земле ли, поближе улегшись из-за царапающей землю ночной сквозной стужи; Мартель долго не засыпала в такие минуты, уткнувшись лбом в его широко разведённые надкрылья острых лопаток и слушая почти совсем замершее дыхание, ловя каждый вдох, и, кажется, в такие минуты всё нехорошее становилось несущественным и откровенно смешным — значение имел только этот человек, который засыпал около неё, уставший после трудного дня, набирающийся сил для нового боя. Нет, не человек даже, не химера. Но разве кто-нибудь был с ними человечнее?
Мартель поймала себя на том, что, робко протянув руку, осторожно и ласково ерошит его волосы, оказавшиеся ожидаемо жёсткими и упрямо покалывавшими ладонь.
«Всё обойдётся, ты ведь сам это говорил, да? У меня всё будет хорошо. Больше у меня никого нет. У нас, да?»
Вспомнилось, рябью пробежав по всколыхнувшейся воде смазанными в забытьи чертами, веснушчатое лицо Гарриса, со смехом оттаскивавшего со двора сестру за руку и подманивавшего её на рыбалку — и пропало, отступив слабой бесформенной тенью. Заунывный, плачущий, звенящий в растворяющемся закатом небе голос журавля, отбившегося от стаи, рассыпался в памяти. Беспомощный, на последних клочьях дыхания вытиснутый из задохшегося горла голос…
Хватит бесцельно истязать саму себя осколками разбитого стекла, оградившего всё дорогое, Мартель. Ушедшие любимые живут в прошлом, и их надо уметь отпускать. А людей рядом, тёплых и живых, — беречь.
Почему раньше её не тянуло к нему так сильно, как сейчас, туманным летом, в вечной дороге? Почему так тепло внутри от этого нехитрого доверительного жеста, словно связавшего действующие по собственному наитию отошедшие в уютную ночь души?
Чувствительную кожу прошило ощущением интимно-невинного касания — на сей раз чужого; Грид гладил её шрамы на животе, осторожно очерчивая их побелевшие края пальцами, задевал выпирающими разбитыми костяшками сползший ремень, поддерживавший солдатские штаны, и полуотстранённо смотрел на неё снизу вверх.
Смотреть на неё с такого ракурса было необычно, но отрываться от этого нехитрого безмолвного занятия совсем не хотелось. Слабо освещённая луной, задевавшей край щеки с упавшей на неё прядью, вызволявшей из тени худое жилистое плечо, шею и почти спрятавшуюся в хмельной игре полусвета девичью грудь, Мартель казалась чуточку грустной и совсем юной. По пальцам, касавшимся рубцов, словно током бежала пережитая, глубоко замкнутая, спрятавшаяся тягучая боль.
— Ты не спишь? — острожным полушёпотом, чтобы не разбудить остальных, спросила Мартель, рассекая натянутую струнами тишину.
Грид ещё раз быстро скосился на неё и сел на шуршащем сене, неуверенно поддерживая сидячее положение предусмотрительно подставленными собственными руками, с трудом гнущимися ото сна — голова от резкого движения закружилась и чугунным котелком потянула вниз; однако в его последующем взгляде не было ни тени успокоенности — в нём даже просквозила какая-то требовательность:
— А ты почему не дрыхнешь? Все давно отключились.
— Заснула сначала, да потом передумала.
— Завтра идём дальше. Выспись, тебя и так не добудишься.
— Я и без того помню. — Мартель поёжилась и отвела зеленовато горящий взгляд.
Почему-то Грид хотел намекнуть ей хотя бы набросить на остывшие плечи рубаху, особенно видя, как украдкой метнулась её бледная тонкая рука перехватить озябший локоть, но что-то связало обычно хорошо подвешенный, не скупящийся ни на ругань, ни на обычную беспечную болтовню язык. Он просто молча смотрел на неё, не потрудившись ни хотя бы слегка прибраться и пригладить всклокоченные на сторону волосы, ни привычно отереть скулу, на которой отпечаталась причудливая сеть вмявшихся в щеку сухих стеблей и трав, ни оправить словно сросшуюся с его мятежной личностью расстёгнутую куртку — она сползла с левого плеча, обнажая шею и затенённый луной, резко обрисованный выступ ключицы.
Да, не самый ласковый, не самый отходчивый, обладатель вспыльчивого алчного нрава, Грид, Абсолютный щит, всегда был рядом. Днём и ночью, в бессовестной боли и горьком хмелю, в горе и относительном, чуть брезжащем лучом солнца мимолётном счастье. Нередко им случалось спать рядом — на одной кровати ли, на земле ли, поближе улегшись из-за царапающей землю ночной сквозной стужи; Мартель долго не засыпала в такие минуты, уткнувшись лбом в его широко разведённые надкрылья острых лопаток и слушая почти совсем замершее дыхание, ловя каждый вдох, и, кажется, в такие минуты всё нехорошее становилось несущественным и откровенно смешным — значение имел только этот человек, который засыпал около неё, уставший после трудного дня, набирающийся сил для нового боя. Нет, не человек даже, не химера. Но разве кто-нибудь был с ними человечнее?
Мартель поймала себя на том, что, робко протянув руку, осторожно и ласково ерошит его волосы, оказавшиеся ожидаемо жёсткими и упрямо покалывавшими ладонь.
«Всё обойдётся, ты ведь сам это говорил, да? У меня всё будет хорошо. Больше у меня никого нет. У нас, да?»
Вспомнилось, рябью пробежав по всколыхнувшейся воде смазанными в забытьи чертами, веснушчатое лицо Гарриса, со смехом оттаскивавшего со двора сестру за руку и подманивавшего её на рыбалку — и пропало, отступив слабой бесформенной тенью. Заунывный, плачущий, звенящий в растворяющемся закатом небе голос журавля, отбившегося от стаи, рассыпался в памяти. Беспомощный, на последних клочьях дыхания вытиснутый из задохшегося горла голос…
Хватит бесцельно истязать саму себя осколками разбитого стекла, оградившего всё дорогое, Мартель. Ушедшие любимые живут в прошлом, и их надо уметь отпускать. А людей рядом, тёплых и живых, — беречь.
Почему раньше её не тянуло к нему так сильно, как сейчас, туманным летом, в вечной дороге? Почему так тепло внутри от этого нехитрого доверительного жеста, словно связавшего действующие по собственному наитию отошедшие в уютную ночь души?
Чувствительную кожу прошило ощущением интимно-невинного касания — на сей раз чужого; Грид гладил её шрамы на животе, осторожно очерчивая их побелевшие края пальцами, задевал выпирающими разбитыми костяшками сползший ремень, поддерживавший солдатские штаны, и полуотстранённо смотрел на неё снизу вверх.
Смотреть на неё с такого ракурса было необычно, но отрываться от этого нехитрого безмолвного занятия совсем не хотелось. Слабо освещённая луной, задевавшей край щеки с упавшей на неё прядью, вызволявшей из тени худое жилистое плечо, шею и почти спрятавшуюся в хмельной игре полусвета девичью грудь, Мартель казалась чуточку грустной и совсем юной. По пальцам, касавшимся рубцов, словно током бежала пережитая, глубоко замкнутая, спрятавшаяся тягучая боль.
— Ты не спишь? — острожным полушёпотом, чтобы не разбудить остальных, спросила Мартель, рассекая натянутую струнами тишину.
Грид ещё раз быстро скосился на неё и сел на шуршащем сене, неуверенно поддерживая сидячее положение предусмотрительно подставленными собственными руками, с трудом гнущимися ото сна — голова от резкого движения закружилась и чугунным котелком потянула вниз; однако в его последующем взгляде не было ни тени успокоенности — в нём даже просквозила какая-то требовательность:
— А ты почему не дрыхнешь? Все давно отключились.
— Заснула сначала, да потом передумала.
— Завтра идём дальше. Выспись, тебя и так не добудишься.
— Я и без того помню. — Мартель поёжилась и отвела зеленовато горящий взгляд.
Почему-то Грид хотел намекнуть ей хотя бы набросить на остывшие плечи рубаху, особенно видя, как украдкой метнулась её бледная тонкая рука перехватить озябший локоть, но что-то связало обычно хорошо подвешенный, не скупящийся ни на ругань, ни на обычную беспечную болтовню язык. Он просто молча смотрел на неё, не потрудившись ни хотя бы слегка прибраться и пригладить всклокоченные на сторону волосы, ни привычно отереть скулу, на которой отпечаталась причудливая сеть вмявшихся в щеку сухих стеблей и трав, ни оправить словно сросшуюся с его мятежной личностью расстёгнутую куртку — она сползла с левого плеча, обнажая шею и затенённый луной, резко обрисованный выступ ключицы.
Страница 33 из 36
