Отвергнутые

Бидо почувствовал такое облегчение, что чуть не свалился от навалившегося сверху чувства выполненного долга, заменившего скатившийся с души камень: высоко вздёрнув руку с зажатым в поцарапанных пальцах грязным фонарём, к ним спешил тяжело дышащий, побитый, в разодранной от плеча до локтя, выбившейся из штанов и ремня, вкривь повисшей грязной рубахе, но неимоверно счастливый Дольчетто. Его бледное лицо, на котором сверкали блестящие и влажные чёрные глаза, ссадина на щеке и даже высунутый набок язык после полунепроглядной темноты светились особенно ярко.

— Мартель, Бидо! Слава всем богам, живы, — перевёл он дух, поддёргивая лохмотья, и, по-собачьи встряхнувшись и помотав головой, будто поправляя и укладывая на дно встрепавшиеся тревоги, принял с рук на руки обессилевшую, впавшую в полузабытье мокрую ношу. — Как она?

— Плечо пробили, — мрачно отозвался попрошайка, кутаясь в безнадёжно дорванные тряпки и мелко стуча зубами: только сейчас его начало по-настоящему пробирать противным холодом подземелья, ранее почти не ощущавшимся из-за вспыхнувшего адреналина, мешавшегося со страхом. — Слаба совсем…

— Добро, зато живая. — В тускло-золотистом отсвете фонаря на простецком лице парня читалось счастливое облегчение. — Наши уж заждались тама…

Бидо волочился по всё сильнее мельчавшей воде, уже доходившей до щиколоток, в арьергарде, прячась в тени, и вместе со слезами глотал ком в горле, понимая, что должен рассказать обо всём, что произошло всего лишь несколько минут назад, но не находя в себе на это абсолютно никаких сил. Все усилия — и душевные, и физические, — кажется, утекли в то, чтобы брести и рваться вперёд за двоих.

— Кого-то ещё убили?

— Не-а. Кроме Тилля и Дюрсо — никого.

— Дольчетто… — Бидо робко потянул его за плечо: товарищ нервно обернулся.

— Что-то ещё, да?

— Мартель… — В руки вновь забралась необъяснимая дрожь. — Она… она тоже хотела.

Плеск воды под полными воды сапогами стих: Дольчетто так и встал столбом, чуть не выронив фонаря, и на руке, поддерживавшей Мартель за плечи, явственно проступили напрягшиеся жилы — так крепко он прижал её к себе.

— Что?

— Там, внизу. Она плакала. Дала мне заряженное оружие. Просила, чтоб я её убил. — Бидо с отвращением посмотрел на собственные руки и, сам не зная почему, торопливо обтёр их об лохмотья. — Как это так… как вы, солдаты, убиваете?

Дольчетто зажмурился, отвернулся, уронил голову на грудь и не ответил. Свет фонаря заплясал на стенах, выхватывая блики сырости и пятна осевшей извести, прощально моргнул ещё раз и замер, теплясь внутри огарка догоравшего фитилька.

И почти тут же впереди полыхнули ещё два огня, просветивших тёмные стоки почти до самого камешка на дне, залившие длинными полосами света покатые стены.

— Погуляли? — Роа мрачно переводил взгляд то на разбитое лицо Дольчетто, то на промокшие лохмотья Бидо, то на бледную, мутно глядящую перед собой Мартель. — Мы вас обыскались. Дольчетто, что ж ты рванул-то так? Ни масла в фонарь не взял, ничего!

— Вы сами захотели! — огрызнулся тот, морщась и щупая грязным указательным пальцем немного отекший и покрасневший нос.

— Но масла мог бы и взять!

— Ва-а, живые, — радостно ощерился зубастой пастью Ульчи, пригнувшись, словно смявшись всей своей ражей плечистой фигурой, и сощуренно глядя на них, с тревогой переводя взгляд на плечо Мартель. — Патрон, кажись, мы ещё попрыгаем, только вот надо вылезть поскорее и девочку перевязать, а то совсем загнётся.

— Если дело так пойдёт, я вообще один останусь и пойду попрошайничать, — недовольно отозвался шедший позади, во внушительной тени Роа, осунувшийся и хмурый Грид. Тени плясали на грубоватом остром лице, преобразовывая угрюмость то в жуткое, то в грустное выражение, руки были привычно засунуты в тугие карманы, плечи зябко сведены, да и весь он в неверном свете масляного огня, безнадёжно утратив свой небрежный растрёпанный лоск, чем-то напоминал уставшего, выгнанного из обжитого гнезда ворона. — Четвёртый раз нас вышвыривают… Им не надоело отбирать моих людей?

— Что, жалко нас, поди? — ухмыльнулся Ульчи.

— Хрена. Не люблю делиться ни с кем. Двоих в десять минут пригребли и спасибо не сказали, сволочи с погонами. — Он горько сплюнул и повесил голову, выглядя довольно подавленно. — Честное слово, если так дальше пойдёт, соберу всё и убегу на юг. Подальше ото всех. И буду жить там в своё удовольствие.

Мартель встрепенулась, перехватив в звенящем набатом эхе знакомые интонации, и, дрожа, попыталась выпрямиться, упрямо шипя и стараясь не обращать внимания на заволакивавшую сознание тупую боль, слабостью вливавшуюся в вены и голову.

— Что, прибили тебя, Мартель? — Грид не сводил с неё разочарованного взгляда исподлобья. — Может, оно и правда, что девка в бою никуда не годна?