Отвергнутые

В другое время Мартель бы по укоренившейся мстительной привычке молча пожелала ему долгой и, особенно желательно, мучительной смерти или хотя бы публичного позора, ощетиниваясь уязвлённой гордостью, но сейчас ей было не до того: другое прижимало её к земле камнем безысходной, жуткой, потерянной вины перед всеми теми, кто стоял теперь около неё и улыбался, глядя, как бьётся жилка на её шее.

— Патрон Грид… — собрав силы в клубок, она шагнула к нему и ткнулась лбом в ставший родным разодранный ворот сбившейся с плеча куртки, чувствуя необъяснимую дрожь в подгибавшихся от слабости коленях и необычайно ярко ощущая, как гулко стучит в груди её собственное тёплое сердце, — простите меня, дуру маркитантскую, — потерянно и покаянно пробормотала девушка.

Если признанный главарь и дрогнул перед этими словами, ещё более тяжёлыми оттого, что их произносила приниженная и поставленная на колени перед собственным страхом, безжалостная и яростная молодая женщина, закалённая пустыней и привычная к страданиям, сейчас оставшаяся совершенно беззащитной перед собственными страхами, то сдержался и виду не подал. Секунду смотрел на её светлую макушку, шмыгнул носом и не больно, но утешающе крепко обнял за плечи, надёжно придерживая и не давая сползти в грязную липкую воду.

— Ладно тебе, всякое бывает. Да и какой я теперь патрон? Зовите уж так — по имени…

— Э, вам-то расклеиваться нельзя, — строго, немного севшим тихим голосом отозвалась Мартель, вяло, со смутной и душной неохотой отстраняясь — от Грида очень хорошо пахло чем-то кислым и горьким, но своеобразно, несомненно, приятным — и пережимая ладонью плечо. — Если вы не сдюжите, то нам-то что делать, а?

Мгновение помявшись, Грид расстегнул куртку, стянул её с себя, так неловко дёрнув разболтанные, хрустнувшие от натяжения косые затяжки, что из ремня выбилась заправленная в штаны рваная рубаха, и накинул её на плечи озадаченной этим широким жестом девушки, грубо запахнув ворот на шее; Мартель вопросительно покосилась на него исподлобья, кивая подбородком на куртку — неслыханный акт щедрости с его стороны.

— И нечего строить деву королевскую. — Грид намекающе оттянул с немытой шеи истёртый расстёгнутый ворот и криво ухмыльнулся, блеснув зубами. — Ан погляди, от твоих-то тряпок мало что осталось.

— И за то спасибо, — едко, но с искренней благодарностью ответила матово и бледно порозовевшая Мартель, запоздало подтягивая лохмотья с груди на плечо, с наслаждением запахивая ещё тёплую с чужого плеча широкую куртку поплотнее и морщась от собственных болезненно резких движений.

— Везуха тебе, патрон! А меня за па-алец кусала, строптивица, когда я лез, — заунывно пожаловался откуда-то сбоку Ульчи, с плохо скрываемой завистью глядя на её тонкие, кажущиеся совсем бледными в плохом освещении кисти, придерживающие ломкий кожаный ворот. — Хоть теперь-то посмотрел… Сиськи-то у тебя и впрямь ничего так, сестрёнка! Чего тебе, жалко, что ли?

— Заткнулся бы ты, красавец писаный, — беззлобно, но ощутимо веско и предупредительно ткнул его кулаком Грид. — Тебе ещё её перевязывать.

Мартель виновато покосилась через плечо на хмуро молчавшего, тяжело и укоряюще рассматривавшего её, насквозь мокрого, вконец замотанного и тоскливо, тяжело дышащего Бидо, на тяжело отвернувшегося, невидяще и мёртво глядящего сквозь слабый масляный свет Роа, на уныло утирающего разбитый нос Дольчетто, тоскливо отвела взгляд, почувствовав, как душная мгла снова подкатывает к глазам и горлу, и бессознательно вцепилась в локоть Грида, ощущая дрожь в похолодевших коленях и покорно закрывая глаза, позволяя лихорадочной мгле тяжко подкосить себя окончательно и уже почти не осознавая, как кто-то перехватывает её и крепко прижимает к себе.

II. Память

Нет у меня ничего, кроме чести и совести,

Нет у меня ничего, кроме старых обид.

Ох, да почто горевать, всё, наверно, устроится,

Да и поверить хочу, да душа не велит.

— Получается, теперь нас шестеро — без Дюрсо и Тилля, — мрачно подвёл итог хмурый Грид, невидяще глядя в языки пламени, то и дело проглядывавшие сквозь обугленный, доживающий в огне последние секунды хворост. — Плохо. Этак скоро вообще один буду куковать.

Заброшенная ферма не особенно подняла настроение остаткам уцелевшей банды, и даже втихаря свистнутые с какого-то сарая по пути курицы и разгоревшийся в грязном камине огонь с трудом разгоняли тяжёлые мысли: люди, привыкшие к смертям и утратам, перенесшие на собственном опыте не один тягучий кошмар, сейчас чувствовали себя необычайно потерянно и зябко.

— Жалко ребят, — тихо подал голос Бидо — он сидел на полу, чуть ли не прижимаясь к отогревшейся печи, и тянул худые, в сырых лохмотьях изодранных рукавов руки к тлеющим угольям, тщетно стараясь просушиться и жмурясь от сытости.

— Ну, — угрюмо согласился Дольчетто.