Фандом: Fullmetal Alchemist. Послевоенный период. Грид и его банда бродяжничают по стране.
Добавить в моё избранное
148 мин, 9 сек 16522
— Пойду проветрюсь, что ль…
Снаружи было прохладно и почти совершенно тихо, как бывает только вдалеке от деревень и городов, через два или три часа после заката.
Вязкий, лазоревый, ловящий отсветы мелких полевых незабудок туман крупными каплями повисал на длинных травинах и оседал на скелетах бледной, скалящейся своими обгрызенными стеблями больной полыни. Вода, дыша холодом, светилась и неохотно переливалась отсветами стареющей луны, которую не омрачали ни набежавшие лохмотья туч, ни всё ещё белые майские клочья рваных, растрёпанных по всему небу облаков. Подле луны веснушками по всему небу рассыпались звёзды. Выдыхаемый из лёгких слабый пар растворялся в брызгах скользкого тумана.
Бесцельно побродив около чёрной, зеленовато замшелой стены брошенного дома и посмотрев, как сплетается в замысловатые тусклые звёзды пар земного дыхания, Грид жалко продрог и, вернувшись на разбитое крыльцо, прижался к гнилому косяку и, словно задумчиво выжидающий философствующий вор, стал рассеянно разглядывать, как в глубине полупустой ободранной комнаты, словно в шаманской пляске, пляшут по тёмному выскобленному полу, то вытягиваясь в сполохах огня, то морщась и собираясь у пят, чёрные неуклюжие тени.
Отверженные, никому, кроме него, не нужные люди жались к теплу, тёрли себя по коленям, разогревая затёкшие жилы. Кто-то из них — кажется, Дольчетто — сипло и радостно смеялся ещё одному прожитому дню, и его лающему хохоту нестройно вторили несколько уставших, но счастливых разномастных тонов. Многоликая тень, собираясь и рассыпаясь, огибала выпирающие кости и обрывки отрепьев, которые некогда были подержанной солдатской формой, очерчивала грубые черты и нескладные фигуры, отсветами света плясала по коже, превращая беглых химер в каких-то нечеловечески прекрасных в своём несовершенстве мифических существ.
Его люди, абсолютно и безгранично его собственные и вполне этим довольные, были сыты и обогреты — да только не все. Без тех, которые ещё вчера шутили вместе с ними, вполне серьёзно гадали о зыбком будущем, с тоскливой улыбкой вспоминали об оставшихся где-то далеко родственниках и вздыхали по покинутому перед войной собственному клоку земли, а теперь остались Бог весть где, безжалостно разорванные свинцом и железом, выдравшим из груди дыхание, замотанные в дешёвый брезент и равнодушно отчёркнутые из списков, может, даже не прикрытые землёй.
Он смотрел на химер, привычно считал встрёпанные головы, механически загибая пальцы, — и каждый раз с горькой досадой недосчитывался троих; но если про раненую, вконец отчаявшуюся, дошедшую до предела девчонку было известно, что она спит и набирается сил за стеной, может, даже не морщась от ставших привычными уличных слов, то двое других остались где-то совсем далеко, за той дверью, насильно оторванные от его власти.
… Они были военными, так же, как и многие прочие, прямиком из протухшего гнилой кровью госпиталя доставленными в лаборатории и чудом сохранившими душу и разум после удачного завершения бесчеловечных в холодном расчёте экспериментов, прибившимися к нему, видевшими в его неверном бродяжничестве и абсолютной свободе последнюю, самую надёжную опору. Оба — и Дюрсо, и Тилль — обожали карты и всем существующим на свете играм со смехом предпочитали вульгарный скат, обыкновенно зазывая к себе Дольчетто, которого тихий Дюрсо, заработавший от Мартель презрительное прозвище «святоши», бессознательно сторонился, как сторонится паршивая дворняга с больными глазами здорового, ещё крепкого полкового служивого пса, а иногда — и его самого, чужого; им было наплевать, что он их хозяин, владелец, бог и вообще не человек даже, вольный сделать с ними что пожелает в одну минуту, ибо их даже никто не подумает искать. Играли на что попало — на деньги, на щелчки, на лохмотья, на лишнюю кружку дешёвого дрянного вина, — только так поддерживая своё полурастительное беглое состояние.
Крысёныш Тилль играл жадно, опрометчиво, безоглядно-страстно, неподдельно обижаясь и необычайно для своего маленького тела и субтильного сложения злостно кляня выигравшего, грёб карты к себе не пересчитывая, швырял их на пол, грыз во время игры семечки и сухари, сплёвывал шелуху, насвистывал, хохотал, падая с табурета, — играл так, как играют только те, кто накрепко решил жить без оглядки, не жалея о вчерашнем дне и не особенно надеясь на завтрашний. Изредка, когда он совсем уж бушевал, заломив руки и нервно хохоча, Дольчетто молчаливо и просительно косился на предводителя, и Грид, злясь на шум, стискивал воротник крысёнка и не больно, но веско припечатывал его лбом к столешне; обыкновенно это остужало бойкого Тилля, и дальше он играл, то выбивая себе неслыханно удачные выигрыши, то расшибаясь в пух и прах, совершенно безмолвно, разоряя весь пыл картёжников и сбивая ритм ведомой по собственным правилам нервно пульсирующей жизни.
А нескладный горбоносый Дюрсо всегда был тих и неизменно вежлив — и проигрывая, и выигрывая, и трезвея, и пьянея.
Снаружи было прохладно и почти совершенно тихо, как бывает только вдалеке от деревень и городов, через два или три часа после заката.
Вязкий, лазоревый, ловящий отсветы мелких полевых незабудок туман крупными каплями повисал на длинных травинах и оседал на скелетах бледной, скалящейся своими обгрызенными стеблями больной полыни. Вода, дыша холодом, светилась и неохотно переливалась отсветами стареющей луны, которую не омрачали ни набежавшие лохмотья туч, ни всё ещё белые майские клочья рваных, растрёпанных по всему небу облаков. Подле луны веснушками по всему небу рассыпались звёзды. Выдыхаемый из лёгких слабый пар растворялся в брызгах скользкого тумана.
Бесцельно побродив около чёрной, зеленовато замшелой стены брошенного дома и посмотрев, как сплетается в замысловатые тусклые звёзды пар земного дыхания, Грид жалко продрог и, вернувшись на разбитое крыльцо, прижался к гнилому косяку и, словно задумчиво выжидающий философствующий вор, стал рассеянно разглядывать, как в глубине полупустой ободранной комнаты, словно в шаманской пляске, пляшут по тёмному выскобленному полу, то вытягиваясь в сполохах огня, то морщась и собираясь у пят, чёрные неуклюжие тени.
Отверженные, никому, кроме него, не нужные люди жались к теплу, тёрли себя по коленям, разогревая затёкшие жилы. Кто-то из них — кажется, Дольчетто — сипло и радостно смеялся ещё одному прожитому дню, и его лающему хохоту нестройно вторили несколько уставших, но счастливых разномастных тонов. Многоликая тень, собираясь и рассыпаясь, огибала выпирающие кости и обрывки отрепьев, которые некогда были подержанной солдатской формой, очерчивала грубые черты и нескладные фигуры, отсветами света плясала по коже, превращая беглых химер в каких-то нечеловечески прекрасных в своём несовершенстве мифических существ.
Его люди, абсолютно и безгранично его собственные и вполне этим довольные, были сыты и обогреты — да только не все. Без тех, которые ещё вчера шутили вместе с ними, вполне серьёзно гадали о зыбком будущем, с тоскливой улыбкой вспоминали об оставшихся где-то далеко родственниках и вздыхали по покинутому перед войной собственному клоку земли, а теперь остались Бог весть где, безжалостно разорванные свинцом и железом, выдравшим из груди дыхание, замотанные в дешёвый брезент и равнодушно отчёркнутые из списков, может, даже не прикрытые землёй.
Он смотрел на химер, привычно считал встрёпанные головы, механически загибая пальцы, — и каждый раз с горькой досадой недосчитывался троих; но если про раненую, вконец отчаявшуюся, дошедшую до предела девчонку было известно, что она спит и набирается сил за стеной, может, даже не морщась от ставших привычными уличных слов, то двое других остались где-то совсем далеко, за той дверью, насильно оторванные от его власти.
… Они были военными, так же, как и многие прочие, прямиком из протухшего гнилой кровью госпиталя доставленными в лаборатории и чудом сохранившими душу и разум после удачного завершения бесчеловечных в холодном расчёте экспериментов, прибившимися к нему, видевшими в его неверном бродяжничестве и абсолютной свободе последнюю, самую надёжную опору. Оба — и Дюрсо, и Тилль — обожали карты и всем существующим на свете играм со смехом предпочитали вульгарный скат, обыкновенно зазывая к себе Дольчетто, которого тихий Дюрсо, заработавший от Мартель презрительное прозвище «святоши», бессознательно сторонился, как сторонится паршивая дворняга с больными глазами здорового, ещё крепкого полкового служивого пса, а иногда — и его самого, чужого; им было наплевать, что он их хозяин, владелец, бог и вообще не человек даже, вольный сделать с ними что пожелает в одну минуту, ибо их даже никто не подумает искать. Играли на что попало — на деньги, на щелчки, на лохмотья, на лишнюю кружку дешёвого дрянного вина, — только так поддерживая своё полурастительное беглое состояние.
Крысёныш Тилль играл жадно, опрометчиво, безоглядно-страстно, неподдельно обижаясь и необычайно для своего маленького тела и субтильного сложения злостно кляня выигравшего, грёб карты к себе не пересчитывая, швырял их на пол, грыз во время игры семечки и сухари, сплёвывал шелуху, насвистывал, хохотал, падая с табурета, — играл так, как играют только те, кто накрепко решил жить без оглядки, не жалея о вчерашнем дне и не особенно надеясь на завтрашний. Изредка, когда он совсем уж бушевал, заломив руки и нервно хохоча, Дольчетто молчаливо и просительно косился на предводителя, и Грид, злясь на шум, стискивал воротник крысёнка и не больно, но веско припечатывал его лбом к столешне; обыкновенно это остужало бойкого Тилля, и дальше он играл, то выбивая себе неслыханно удачные выигрыши, то расшибаясь в пух и прах, совершенно безмолвно, разоряя весь пыл картёжников и сбивая ритм ведомой по собственным правилам нервно пульсирующей жизни.
А нескладный горбоносый Дюрсо всегда был тих и неизменно вежлив — и проигрывая, и выигрывая, и трезвея, и пьянея.
Страница 7 из 36
