Отвергнутые

Стареющий недопёсок, верная и уже не нужная, абсолютно не годная к службе дворовая псина, которую держат из милости, пугливо бухающаяся в пыль перед господином и знающая о неловкости некогда крепких лап и своих обломленных зубах, подневольный и безземельный, с осени он ни на кого не накричал.

— Оно просто, на меня злиться, — робко улыбался он под градом оскорблённых и капризных выкриков пылкого Тилля, блестя выцветшими слезящимися глазами. — Вы не глядите, что я ещё не старик, вам двоим, — он неловко тыкал в сторону Дольчетто, — вместе взятым побольше лет будет, чем мне. Да дожил до своих годов, и не жалею я вовсе… Может, сопьётесь и станете такими же несчастными, как я. А может, и нет… Кто знает? — Он показывал наверх. — Он, там наверху, он всё про нас знает. Все там будем сверху вниз смотреть.

Что ж, теперь ты, поди, точно убедишься, что из-за того предела можно что-то увидеть или не проглядеть вовсе, с досадой скрипел зубами Грид, бессильно прижимаясь к сырой трухлявой кладке, дрожа от сырости, обозлённо отгоняя от себя горький, кружащий голову пьяно-лихорадочный сон.

— Зачем вы под пули полезли, ребята? Разве я вас отпустил?

Замолчи. Замолчи, ты, бездомный господин, гордый оборвыш, беглец.

— Почему оно так? Я хочу что-то получить, а вместо этого теряю своё? Как же так?

Брось гадать, ведь за всё надо платить. И за свободу, и за свою собственность, и за кислород, благодаря которому в жилах подбитой птицей бьётся кровь, — за всё придётся платить.

— Почему я не могу взять что-то, не заплатив?

Невозможно получить всё, что хочется, и сохранить при себе то, что имеешь, ведь это невозможно. Нет, это почти невозможно. Есть шансы. Но как же, как же…

— Пятеро… Пятеро. — Стучит в груди сердце. — Пятеро моих. Минус ещё двое, начиная с той осени…

Вспомнился фальшиво и скромно скалящийся Тилль, больше всего на свете желающий жить — Тилль-крысёнок, который хохотал, задрав курносый носишко и запрокинув косматую голову, который безалаберно и лихо плясал в барах и пабах, который корчил рожи гордячке Мартель, который обожал молоко. Призраком встал перед глазами побитый, жалкий, преданно взирающий снизу вверх Дюрсо… дрожащий от холода Бидо… Дольчетто…

— Чёрт! — Он яростно и слабо стукнул кулаком по косяку — рука бессильно поползла вниз. — Ещё пожалеете, что отнимаете моё имущество! Я хочу больше, больше того, что имею! Больше!

В горле стоит ком, в носу горько щиплет.

— Не отдам своего, слышите? Костьми лягу… Не отдам!

Почему руки, такие сильные и ловкие, беспомощно дрожат, как только придёт на ум упавшая без вскрика химера с простреленным виском, избитый Дольчетто в разорванной, лохмотьями повисшей рубахе, бледная, забрызганная кровью, покаянно вцепившаяся в его куртку Мартель?

— Ч-ч… чё… р-рт…

Упав на колени, Грид, давясь, глотает злые, закипающие в горле слёзы, бессознательно царапает обломленными ногтями необтёсанные доски, из которых сколочен вход, и уже не обращает внимания ни на мелкие занозы, ни на медленно оседающий на плечах, ещё крепче заковывающий в сырой тягучий холод душный летний туман.

Патрону, пускай и самозванцу, не положено плакать, не-человеку не положено горевать. А слёз внутри сейчас скопилось столько, что, кажется, всех жизней не хватит выплакаться…

Мартель, оставив попытки отогнать смутный туман и обессиленность, кажется, ещё крепче и бурнее расцветшую после притащенного Дольчетто ужина, дремала, по обыкновению свернувшись и поджав подмёрзшие в нетопленой прохладе босые ноги, и потихоньку свыкалась с ноющей слабнущей болью в плече. За стеной ещё гомонили ребята, впрочем, всё тише и тише выговаривая фразы, паузы между которыми неуклонно росли: или это они устраивались на ночлег, завалившись вповалку прямо на ещё тёплых со дня досок, или это её тянуло провалиться в успокоительную темноту и хотя бы на несколько часов забыть об отсутствии крыши над головой, каких-либо денег, еды и даже мало-мальски здоровья.

Нехорошая, болезненная лихорадочная слабость не отпускала её, разливаясь ноющей болью в уставшем теле; в бреду Мартель чудились чьи-то далёкие, полные невысказанной мольбы крики, и она почему-то чувствовала, что их обладатели обязательно нуждаются в её помощи, но не было сил ни закричать в ответ, ни даже кое-как заслониться, безуспешно пытаясь отгородиться от призраков прошлого, искажённых ещё жившей в клетках тела памятью кровавой войны. Девушка сжимала зубы и беспомощно молчала, со слезами на глазах душа рвущийся из горла хриплый крик, просящий минутной защиты.

Мартель не знала, сколько это длилось — час или несколько секунд, — потому что измученный рассудок утратил всякие представления о земном времени, но эти минуты обратились в страшную неминуемую вечность; лишь вместе со спаданием жара она ярко прочувствовала наступившую тишину, прерывисто выдохнула и отёрла дрожащей ладонью мокрые глаза: наконец-то закончился этот кошмар.