Отвергнутые

Даже сон сквозь смягчившуюся темноту начал сниться. Хороший такой: будто снова она дома, в поместье Остенрайз, будто всё ещё нет войны, будто снова она сидит на заборе, болтает босыми, исцарапанными жнивьём ногами, подставляет под солнце обсыпанное веснушками лицо и локти. Где-то на лугу — зеркале плодородия и здоровья — гуляет ветер, играя травой, как волнами; тузятся друг с другом младшие братья — рябой и нескладный тихоня Матти, как старший, снисходительно улыбается и великодушно уступает прыгающему вокруг него, как козёл, и вечно обижающемуся на что-то белоголовому Гаррису; заунывно и жалобно, будто прощаясь, кричит журавль за болотом… Кто-то встревожено кричит отцу со двора: «Эй, старик Хельтц, а ведь там, на востоке, кажут, снова шумят! А ну как к нам подберутся? А как мобилизуют? Вы хромой ведь, да и хозяйство у вас!»

Нет, не надо подпускать воспоминания о ветре, который студит не прикрытые выгоревшими волосами, прожженные горячим южным пеклом уши, о военной форме, об изнурительных, изо дня в день длящихся нудных военных действиях, о грязных стенах полевой лаборатории. Не надо вспоминать того исхудалого, изъеденного нехорошим красным загаром, всё никак не решавшегося вписать её фамилию в лист мобилизованных переписчика, с тоской оценивавшего ширину её худых плеч и щурящего опухшие от недосыпа глаза на её по-мальчишески плохо и неровно остриженные лохмы: «Шла бы ты домой, тут мужчины — и те с ума сходят… Что вы, молодые, вообще тут забыли?»; не надо вспоминать запах пороха, крови, гари, грязного тела. Пусть лучше так — сидит она на заборе, и солнце скоро закатится, и мать к столу через час позовёт…

При­выч­ное к шо­рохам ухо вы­цепи­ло из ру­тин­ной ти­шины зна­комые ша­ги, раз­ме­тав­шие сон, — так по-хо­зяй­ски врас­качку в лю­бой си­ту­ации хо­дил толь­ко один ны­не жи­вущий.

Су­дя по скри­пу сла­бых, жа­лу­ющих­ся на свою до­лю по­ловиц, пат­рон ос­та­новил­ся у две­ри и при­валил­ся к ко­сяку, и Мар­тель ка­залось, что её фи­зичес­ки при­жима­ет к зем­ле уко­ря­ющий взгляд.

— Что ж ты, Мар­тель? — тос­кли­во спро­сил Грид не без ра­зоча­рова­ния, ме­шав­ше­гося с то­ликой смут­но про­щупы­ва­емо­го об­легче­ния. — За­чем по­кон­чить се­бя хо­тела, ужо­нок?

Де­вуш­ка мно­го мог­ла бы рас­ска­зать. Нап­ри­мер, о том, что ей боль­ше не­куда ид­ти та­кой — бег­лой хи­мере, стри­женой сол­датке, улич­ной бан­дитке. Или о том, как под­ни­ма­ет иног­да па­да­ющий ни­же зем­ли дух све­тяще­еся жаж­дой уви­деть но­вый день ску­лас­тое ве­сёлое ли­цо при­вяз­чи­вого и чес­тно­го, не бо­яще­гося глу­пос­тей Доль­чет­то; как спо­кой­но жить под мол­ча­ливой опе­кой нем­но­гос­ловно­го, иног­да гру­бого и вор­чли­вого сдер­жанно­го Роа, чем-то по­хоже­го на её от­ца; как ста­ли при­выч­ны ле­нивые пе­реб­ранки Би­до и Уль­чи, спо­рящих, кто же се­год­ня пой­дёт на ок­ра­ину на­бирать яб­ло­ки под за­бором. Или о том, что боль­ше­го у неё не ос­та­лось. Или о том, что од­на лишь пре­датель­ская мысль — их нет — зас­та­вила ру­ку по­кор­но тя­нуть­ся к на­гану…

Все­го это­го Мар­тель го­ворить не ста­ла, раз­ло­жив у се­бя в го­лове, и на­тяну­ла на се­бя оде­яло.

Грид, по­думав, сел на про­дав­ленный край кро­вати в из­ножье; ско­сив го­лову, Мар­тель за­мети­ла в не­вер­ном тус­клом све­те, что он нер­вно вы­кусы­ва­ет и сплё­выва­ет из рас­то­пырен­ных паль­цев мел­кие за­нозы.

— Я ведь жмот, — ска­зал он хму­ро и буд­нично, буд­то объ­яс­няя ре­бён­ку прос­тей­шие ис­ти­ны. — Не люб­лю де­лить­ся. Влип­не­те ку­да — жи­лы пор­ву, а не по­делюсь. Мне ж все­го на­до, я ведь жад­ный. Влас­ти, де­нег, лю­дей, жен­щин… вас в том чис­ле.

По­вис­ла не­лов­кая па­уза.

— И ни­чего ты не по­нима­ешь. Се­год­ня дво­их мо­их по­ложи­ли, а ты жи­вая. Ты счас­тли­вица та­кая, что и пла­кать не­ког­да. Мог­ла уме­реть се­год­ня? Мог­ла. А тог­да, в ла­бора­тории? Ещё бы! Но жи­ва. Вот и вбей в свою глу­пую баш­ку, что те­бе там, на­вер­ху, дол­го жить при­каза­ли. Се­чёшь, га­дюка?

Мар­тель ста­ло стыд­но, но она по-преж­не­му уг­рю­мо и твёр­до мол­ча­ла, не на­ходя в се­бе дос­той­ных от­ветных фраз, и Грид, ка­жет­ся, сам стал сом­не­вать­ся, сво­ев­ре­мен­ны­ми ли для ра­неной ус­тавшей жен­щи­ны бы­ли его убеж­дённый тон и сло­ва.

— Хо­чешь, я пой­ду? — спро­сил он неп­ри­выч­но ос­то­рож­но.

— Не на­до, — сип­ло от­махну­лась де­вуш­ка и по­тёр­ла пе­ревя­зан­ное пле­чо, поп­равляя по­вяз­ку.

Грид ус­та­ло и груз­но от­ки­нул­ся на смя­тое пок­ры­вало — Мар­тель по­радо­валась, что заб­ла­гов­ре­мен­но под­жа­ла но­ги, по­тому что наг­рузки в ви­де до­воль­но креп­ко­го му­жика они бы точ­но не вы­дер­жа­ли — и бла­жен­но, хрус­тко по­тянул­ся, рас­тя­нув­шись по­перёк раз­би­той кро­вати.

— Хо­рошо-то как — под кры­шей! Да­вай, не кис­ни, те­бе не к ли­цу. Ско­ро дви­нем на юг. Авось там от нас от­ста­нут, а то мне во как ос­то­чер­те­ло! А, Мар­те­люш­ка?