1886 год

— Со стороны и не скажешь, будто что-то не так. Я всё время следил, ты не думай. Интересно, насколько девицы сочли меня дурачком, когда я за вами пошёл? — усмехнулся он.

— Надо отдать Мэгги должное, — признал я. — Она подумала, что ты меня ревнуешь. И даже сказала, что её младшая сестра вела себя точно так же года два тому назад.

— Ревную? Тебя? Действительно, ты прав — женщины… И вообще, я уже давно вышел из этого возраста. Взрослые люди не ревнуют!

— Правда? Не знаю… Если бы мы поменялись вдруг местами, ты бы наверняка стал ухаживать за мисс, и я бы тебя ревновал.

— Да ну тебя, Майкрофт! — Шерлок нахмурился. — Ты шутишь с таким серьёзным видом, что я пугаюсь. Во-первых, я бы не стал за ней ухаживать. Наверное, она мне вовсе не подходит, потому что я к ней ничего такого не чувствую, никакого там желания. Во-вторых, ты бы не ревновал, потому что ревновать к девушке — это вообще глупо, девушек полно, а брат один… И я вообще думаю, что ты не умеешь ревновать. И я не хочу меняться местами!

— Это ты в тринадцать не стал бы, а в двадцать — уже наверняка. Сейчас ты, может, и не чувствуешь ничего такого, но тебе нравится общество барышень — не отрицай.

— Просто потому, что это приятное общество, а не потому, что они барышни. Мне нравится, что с ними можно говорить о чём-то, кроме школьных дел, нравится, как они отзываются о тебе, восхищаются тобой, расспрашивают — мне это приятно. И зачем ты дразнишь меня? «Он будет»… Не будешь ты ревновать! Глупый ты, что ли? И я не буду тебя ревновать, когда ты влюбишься. Я всё равно знаю, что ты меня любишь сильнее, чем остальных.

— Конечно я люблю тебя сильнее, чем всех остальных…

Я поправил Шерлоку одеяло и погладил по плечу.

— И всегда так будет, правда? Потому что… потому что… так будет — и всё тут! — он наполовину вылез из-под одеяла и обхватил меня за шею. — Хочу, чтобы всегда было лето.

Я крепко прижал его к себе. Странно, я совершенно не помнил, как сам себя вёл в его возрасте. Вряд ли у меня были такие внезапные переходы от взрослой рассудительности к совершенной детскости. Кажется, я превратился в важного зануду уже лет в семь.

— Ничего, когда ты вырастешь и закончишь университет, уже никакие обстоятельства не помешают нам, — сказал я. — Заживём вместе в Лондоне. Ты станешь со временем выдающимся химиком. Да? А я буду служить в каком-нибудь министерстве, скорее всего. Отец из меня не собирается, слава богу, делать помещика.

— Майки, а когда я тебя обнимаю, ты ведь не чувствуешь ничего плохого, да? — спросил Шерлок с беспокойством.

— Когда ты обнимаешь меня, мой дорогой, мне хорошо и спокойно.

— Это чудесно, что я могу тоже защитить тебя от чего-то, как ты меня. Можно я лягу с тобой? Как раньше, в школе?

— Конечно. Только запрём дверь, а то тут лакеи имеют привычку хорошо исполнять свои обязанности — входят в спальню с утра пораньше за горшком.

Всё-таки исследователь проснулся в Шерлоке рано, потому что, когда он перебрался ко мне в постель и мы улеглись, он принялся расспрашивать меня, как и на чьи прикосновения я реагирую, пытаясь понять принцип. Ещё бы я сам его понимал. В стройной теории, которую вывел было Шерлок, имелось одно слабое звено: мои отношения с отцом. Пока была жива мама, я спокойно относился к его прикосновениям. Но потом он заметил, как я внутренне сжимаюсь, стоит ему даже случайно до меня дотронуться, и прекратил всяческие попытки.

— Может, зря он так? — размышлял Шерлок. — Может, наоборот стоило быть ещё ласковее, может, ты бы тогда чувствовал себя иначе? Я люблю, когда ты меня обнимаешь, а ты тогда был даже младше, чем я сейчас.

— Возможно, ты прав. Но что теперь об этом говорить? Отец после смерти мамы очень изменился.

— Я его другим не знал. Сколько я себя помню, он всегда меня терпеть не мог.

— Он себя терпеть не может, а не тебя.

— Я знаю, что должен его жалеть. Я это понимаю — головой. Но не чувствую. Я его боюсь.

— Не насилуй себя, — я тронул Шерлока за плечо. — Не пытайся его любить, если не получается. Просто не забывай, что он наш отец — каким бы он ни был. Мне кажется, когда ты вырастешь и станешь самостоятельным, его отношение изменится. Это, конечно, слабое утешение, понимаю.

— Не изменится, Майкрофт, он всегда будет сравнивать меня с тобой, а ты всегда будешь лучше, чем я. И не потому, что он тебя любит, а объективно. Но, понимаешь, обидно, что и я уже давно не хочу его любить. Хотел, когда был ребёнком, и расстраивался, что не получается. А теперь не хочу. Хорошо, что ты его любишь. Думаю, ему только это и нужно. Он потому и ведёт себя со всеми так… отталкивает от себя.

— Это вряд ли, милый, — покачал я головой. — С прислугой он и раньше так себя вёл. С соседями более прилично. Просто мама смягчала его. Мне кажется, у него это почти болезнь.

— Если болезнь, то точно надо сочувствовать.