1886 год

А я злой, у меня не выходит. И трус. — Шерлок поёжился. — Когда он кричит на миссис Лорси или на Диану, якобы она плохо вытерла пыль… я чувствую, что должен заступиться… но меня как будто замораживает… и я слово боюсь вставить… я трус, Майки.

— Ты не трус, мой дорогой. Но ты ещё подросток, а он взрослый мужчина. Ты пойми одну вещь, Шерлок: нет ничего в твоём поведении или в поступках, что оправдывало бы такое отношение к тебе. Ты ни в чём перед отцом не виноват.

— Я не должен был родиться.

От слов Шерлока я похолодел, но промолчал, давая ему возможность выговориться.

— У него была жена, семья, а из-за меня… — продолжал он, — если бы кто-то отнял у меня тебя, я бы этого человека тоже ненавидел всю жизнь.

— Ты неправ. Он радовался твоему рождению. Для такого его отношения к тебе нет никаких причин, кроме его… душевного состояния. Но это из-за смерти мамы. Это даже началось не сразу после её смерти, а после смерти бабушки. Он, мне кажется, в душе ей завидовал.

Шерлок нахмурился.

— Потому что считал, что она уже встретилась там с мамой? Или просто не хотел оставаться без неё?

— Он у нас не особо религиозный, так что скорее второе. Потерпи, мой дорогой. Скоро всё наладится. Я встану на ноги и заберу тебя к себе.

— Сравнивая физический контакт с другом и поглаживание щенка, нужно быть готовым, сэр, что и вы можете оказаться щеночком.

Слова Питерса отвлекли меня от воспоминаний, в которые я погрузился настолько, что не сразу понял, что художник ответил на мою последнюю реплику. А вот он, оказывается, не потерял нить разговора.

Я взглянул на Питерса и улыбнулся. Он был похож на индейца в боевой раскраске: серая полоса на лбу, черное пятно на носу.

— Какой из меня щенок, я уже большая, почти старая собака. Готовая служить и дружить, но при этом не готовая класть голову на колени никому, кроме пары человек.

— Да с чего это вы старая собака? Вы ещё вполне молодой и полный сил… — тут Питерс запнулся.

Я рассмеялся.

— Любой, кто вырастил ребёнка, имеет право считать себя старым. Просто обычно ребёнок младше ну хотя бы лет на двадцать. У нас с братом разница небольшая, сейчас она вовсе сгладилась, а вот ощущение, что я взрослый, а он дитя — осталось, и раз он теперь тоже взрослый, значит, я — старик. Это так, на уровне ощущений. Умом я понимаю, что мне ещё нет сорока. Хотя выгляжу я старше. Намного, кстати? С точки зрения художника?

— Вы надолго застрянете на этом этапе, сэр. Как доброе вино. — Питерс спрятал лист в папку и достал чистый. Меня так и подмывало попросить его показать рисунок, но я решил повременить. — Вы прекрасно выглядите и будете так выглядеть ещё очень долго. А вот насчёт ребёнка я не соглашусь. С чего бы это родителям считать себя старыми? Разве у тех, кто вырастил ребёнка, не должно быть в жизни ничего, кроме него?

— Не знаю, Питерс, могу только теоретизировать. Но думаю, как бы ни вырос ребёнок, родители будут любить его так же, как в детстве. А что ещё нужно, в общем-то? Любовь, помощь, поддержка… не зависят от возраста. У вас, кажется, есть старшая сестра и матушка?

— Да. Моя сестра, к сожалению, вдова и без детей. У нас с ней не такая большая разница, как у вас с братом, но иногда я чувствую, что она хотела бы найти во мне замену ребёнку. Может, с вашей точки зрения я не прав, но я эти попытки пресекаю на корню.

— А можно спросить — почему пресекаете?

— Потому что она должна жить своей жизнью, сэр. Она ещё молодая, красивая женщина — ну вы по мне можете судить, что у нас в семье все далеко не уроды, — если уж ей так хочется поиграть в самоотречение, хотя она не очень-то любила покойного мужа, чтобы так по нему убиваться, то вон пусть на матери «самоотрекается». Да только матушка у меня женщина умная.

Странные отношения. И чем больше Питерс рассказывал о своей семье, тем больше я недоумевал. По его словам, когда сестра была замужем, она его стеснялась, не хотела перечить мужу, который не одобрял ни образа жизни шурина, ни его характера, считая даже немного ненормальным. Мне показалось, что Питерс на сестру обижен, хотя он и утверждал обратное. И вот ещё — денежные дела. У него было небольшое наследство, которое, как я понял, он отдал в распоряжение сестры и матери, а те вели его счета и выдавали небольшую сумму на карманные расходы. Но когда я увидел портрет сестры, я почувствовал, что Питерс её любит и, наверное, жалеет. Но он и тут соригинальничал, написав ее лицо в золотых тонах. Это направило мои мысли в другое русло.

— А если бы меня писали маслом, в каком бы я был цвете?

— Обычно я пишу людей в пристойном телесном цвете, — усмехнулся Питерс. — Я не пишу портретов, сэр, — в обыденном смысле. И пока я вас толком не вижу, я ничего не могу сказать о цветовой гамме.

Он пересел, так что моё лицо было обращено к нему в три четверти.