Фандом: Вселенная Майлза Форкосигана. Безумие не было единственным побочным эффектом чипа памяти, хотя Саймон не делал этому никаких скидок и держал в секрете. Сострадание или помешательство — слабости, которые он позволить себе не мог. Но безумие помогало оставаться в живых, а возможно, по прошествии времени перестало бы вовсе быть слабым местом. Отчасти таймлайн «Осколков чести», AU, в котором чип незначительно вызвал у Саймона определенные способности психики. Автор имеет в виду — чуть большие, чем описано в каноне.
Добавить в моё избранное
11 мин, 41 сек 17648
Их свели с ума — всех, с кем Саймон оказался на веселой прогулке по неизведанной территории. Чип превратил их в безумцев, но этому, если честно, не удивился никто. Безумие не было единственным вероятным побочным эффектом экспериментальной модификации мозга. Частота отказов чипа — да, ужасала, но неожиданностью не была.
Других побочных эффектов было более чем достаточно, и о них Саймон старался не думать вовсе. Они были слишком чудовищны, может быть, даже фатальны, и он считал, что их стоит отбросить как факт.
В этом была какая-то ирония, и Саймона не покидала мысль, как настолько безжалостная, беспристрастная вещь, как чип, могла породить столь непрактичное, эмоциональное и преходящее сопутствующее изменение. С одной стороны — последовательная, с другой — противоположная реакция, так можно было бы выразиться, хотя выражаться и вообще произносить что-либо вслух на эту тему было просто неразумно. Побочный эффект — сбивчивый и кошмарный.
В первые бесконечные несколько дней Саймон действительно думал, не спятил ли он. А что испытывали остальные? Тот же туман, тот же шквал ощущений? И ту же пропасть, зияющую, пугающую, между этим шквалом ощущений и чем-то еще — четким, непредвзятым, просто воссоздающимся в памяти. Чип был сам по себе страшной штукой, он перекрывал мысли Саймона, странным образом дублировал память. А побочные видения были отчетливы, бесконечны и беспредельны, и они только и ждали, чтобы сожрать целиком. Чтобы свести человека с ума, достаточно было одного только чипа, а побочный эффект поначалу казался лишь довеском к нему. И только после того, как Саймон начал восстанавливаться, после того, как он понял, как каждый раз изолировать эти странные ощущения, он осознал, что они — что-то отдельное.
По крайней мере, он об этом подумал. Он до сих пор не отрицал возможность, что это просто безумие, фантомы, порожденные усложненным, измененным мозгом, которому удавалось функционировать довольно неплохо, несмотря ни на что. Может, функционировать мозг мог не вполне эффективно, но если это была иллюзия, то насколько она глубока, и достучится ли что-то из внешнего мира в конце концов до обоих: до Саймона и до чипа.
… Скорее всего, с ним все давно бы решили, разумеется, именно так и никак иначе, если бы он сказал хоть кому-нибудь об этой проблеме — если это было вообще проблемой. Но он не говорил, не мог, трусил, окончательно и бесповоротно. Он просто не мог.
Ощущения имели структуру. Они были странными, эфемерными, но при этом в них был смысл. Саймон заметил это почти с самого начала — или чип заметил? Но нет, все же не чип. Было похоже, что чип вообще не регистрировал этот конкретный поток данных. Никогда не регистрировал. Но эти мысли-образы появились вместе с чипом, взаимодействовали с чипом и выстраивались с чипом в одну систему. Доступ к чипу давал интересный эффект: он возвращался в мыслях от текущих ощущений, необходимых для взаимодействия с одинаково ярко запавшими в память ощущениями прошлыми, а в промежутке, зависая между двумя временными рамками, разум был свободен для анализа и не связан ни с прошлым, ни с настоящим. Именно там, на полпути, призрачные ощущения впервые начали обретать смысл.
Это были эмоции. Или, может быть, мысли, но Саймон не был в этом уверен полностью. Может, было немного от мыслей, немного от эмоций, может, нечто среднее между тем и другим. Он называл это «эмоциями» для простоты, потому что он чувствовал. Это были эмоции, и были они не его.
Это было сумасшествием, разумеется, вот единственное — какая ирония! — разумное объяснение. Пусть не полная дезориентация, но пугающий эффект измененного мозга, который изо всех сил пытался сработаться с вживленным чипом. Худший из видов фантазии: представить, что ты каким-то образом понимаешь, что чувствуют другие, что они думают, — не путем рационального анализа, изучения поведения, языка тела или минутного выражения лица — все это вещи, поддающиеся разуму, — а это… словно висело в воздухе как пар, закручивалось вихрями, текло вокруг тех, кто его порождал. Сквозь стены, сквозь двери. Пресловутое «шестое чувство», ставшее реальным из-за случайного короткого замыкания в процессе установки чипа. То ли вымысел, то ли сумасшествие, доказательства поврежденного или плохо взломанного мозга… Так должно было быть.
Было еще кое-что… Совпадение. Каждый раз находилось какое-то соответствие. Да, конечно, если заблуждение имеет глубокие корни и истинно, так и должно было быть. Так что это имело смысл. И все же Саймон мог влиять лишь на входящую информацию. Он чувствовал, что чувствует, а позже эти чувства совпадали с тем, что он узнавал рациональными способами, честной, беспристрастной, безжалостной памятью. Все подходило. И все совпадало.
Поначалу в поле действия чипа один за другим оказывались медсестры и врачи, ухаживавшие за добровольцами. Вокруг были вспышки жалости или скуки, или теплой материнской заботы. У этого были дети, как Саймон узнал позже.
Других побочных эффектов было более чем достаточно, и о них Саймон старался не думать вовсе. Они были слишком чудовищны, может быть, даже фатальны, и он считал, что их стоит отбросить как факт.
В этом была какая-то ирония, и Саймона не покидала мысль, как настолько безжалостная, беспристрастная вещь, как чип, могла породить столь непрактичное, эмоциональное и преходящее сопутствующее изменение. С одной стороны — последовательная, с другой — противоположная реакция, так можно было бы выразиться, хотя выражаться и вообще произносить что-либо вслух на эту тему было просто неразумно. Побочный эффект — сбивчивый и кошмарный.
В первые бесконечные несколько дней Саймон действительно думал, не спятил ли он. А что испытывали остальные? Тот же туман, тот же шквал ощущений? И ту же пропасть, зияющую, пугающую, между этим шквалом ощущений и чем-то еще — четким, непредвзятым, просто воссоздающимся в памяти. Чип был сам по себе страшной штукой, он перекрывал мысли Саймона, странным образом дублировал память. А побочные видения были отчетливы, бесконечны и беспредельны, и они только и ждали, чтобы сожрать целиком. Чтобы свести человека с ума, достаточно было одного только чипа, а побочный эффект поначалу казался лишь довеском к нему. И только после того, как Саймон начал восстанавливаться, после того, как он понял, как каждый раз изолировать эти странные ощущения, он осознал, что они — что-то отдельное.
По крайней мере, он об этом подумал. Он до сих пор не отрицал возможность, что это просто безумие, фантомы, порожденные усложненным, измененным мозгом, которому удавалось функционировать довольно неплохо, несмотря ни на что. Может, функционировать мозг мог не вполне эффективно, но если это была иллюзия, то насколько она глубока, и достучится ли что-то из внешнего мира в конце концов до обоих: до Саймона и до чипа.
… Скорее всего, с ним все давно бы решили, разумеется, именно так и никак иначе, если бы он сказал хоть кому-нибудь об этой проблеме — если это было вообще проблемой. Но он не говорил, не мог, трусил, окончательно и бесповоротно. Он просто не мог.
Ощущения имели структуру. Они были странными, эфемерными, но при этом в них был смысл. Саймон заметил это почти с самого начала — или чип заметил? Но нет, все же не чип. Было похоже, что чип вообще не регистрировал этот конкретный поток данных. Никогда не регистрировал. Но эти мысли-образы появились вместе с чипом, взаимодействовали с чипом и выстраивались с чипом в одну систему. Доступ к чипу давал интересный эффект: он возвращался в мыслях от текущих ощущений, необходимых для взаимодействия с одинаково ярко запавшими в память ощущениями прошлыми, а в промежутке, зависая между двумя временными рамками, разум был свободен для анализа и не связан ни с прошлым, ни с настоящим. Именно там, на полпути, призрачные ощущения впервые начали обретать смысл.
Это были эмоции. Или, может быть, мысли, но Саймон не был в этом уверен полностью. Может, было немного от мыслей, немного от эмоций, может, нечто среднее между тем и другим. Он называл это «эмоциями» для простоты, потому что он чувствовал. Это были эмоции, и были они не его.
Это было сумасшествием, разумеется, вот единственное — какая ирония! — разумное объяснение. Пусть не полная дезориентация, но пугающий эффект измененного мозга, который изо всех сил пытался сработаться с вживленным чипом. Худший из видов фантазии: представить, что ты каким-то образом понимаешь, что чувствуют другие, что они думают, — не путем рационального анализа, изучения поведения, языка тела или минутного выражения лица — все это вещи, поддающиеся разуму, — а это… словно висело в воздухе как пар, закручивалось вихрями, текло вокруг тех, кто его порождал. Сквозь стены, сквозь двери. Пресловутое «шестое чувство», ставшее реальным из-за случайного короткого замыкания в процессе установки чипа. То ли вымысел, то ли сумасшествие, доказательства поврежденного или плохо взломанного мозга… Так должно было быть.
Было еще кое-что… Совпадение. Каждый раз находилось какое-то соответствие. Да, конечно, если заблуждение имеет глубокие корни и истинно, так и должно было быть. Так что это имело смысл. И все же Саймон мог влиять лишь на входящую информацию. Он чувствовал, что чувствует, а позже эти чувства совпадали с тем, что он узнавал рациональными способами, честной, беспристрастной, безжалостной памятью. Все подходило. И все совпадало.
Поначалу в поле действия чипа один за другим оказывались медсестры и врачи, ухаживавшие за добровольцами. Вокруг были вспышки жалости или скуки, или теплой материнской заботы. У этого были дети, как Саймон узнал позже.
Страница 1 из 4
