Фандом: Вселенная Майлза Форкосигана. Безумие не было единственным побочным эффектом чипа памяти, хотя Саймон не делал этому никаких скидок и держал в секрете. Сострадание или помешательство — слабости, которые он позволить себе не мог. Но безумие помогало оставаться в живых, а возможно, по прошествии времени перестало бы вовсе быть слабым местом. Отчасти таймлайн «Осколков чести», AU, в котором чип незначительно вызвал у Саймона определенные способности психики. Автор имеет в виду — чуть большие, чем описано в каноне.
Добавить в моё избранное
11 мин, 41 сек 17649
А этот потерял сына. Иные вспышки были тоже. Острая и хищная похоть в одном неприятном случае — не имевшем к Саймону отношения. Я оказался не во вкусе того доктора, подумал Саймон, но все равно ощущение было слишком острым. Через стены чувствовался другой человек: мичман Кевран в палате напротив — его пугающий, расплывчатый, запутанный страх. Это открытие выявило кипящую, непримиримую ярость, ее отметил и чип, и другое чувство. Врач, по-матерински заботившаяся о пациентах, проходила сквозь ауру своего похотливого подчиненного, словно плазменная дуга через тонкую бумагу. И это одинаково и приносило облегчение, и пугало, и пробуждало чувство вины. Кевран уже был слишком далеко, чтобы правильно все понять. Чип, разумеется, но не только он. Если бы Саймон мог сказать… но что он мог сказать? Он ничего особенного не видел и не слышал, всему свидетелем был только чип. Саймон лишь чувствовал, и то — если он это себе не навыдумывал, а осознавать стал слишком поздно.
Были и другие, более тревожные вихри. Младший доктор, смутное ощущение ее жадности, ее обаяния, ее скупости, распознавание подслушанных обрывков разговора, информация, гуляющая по рукам, намеки на деньги. Это случилось потом, когда лишь Саймон и еще трое выживших остались явно в здравом рассудке, что давало надежду на продолжение эксперимента. При этом присутствовали люди Негри, спокойные, бесстрастные, извечно холодно-подозрительные. Вскоре после этого доктор исчезла. Вихри. Нити. Проходящие, но такие реальные. А быть может, еще паранойя. Наваждение. Но реальное, реальное даже тогда.
Со всем, что Саймон знал сейчас о Негри и Эзаре, он искренне считал, что даже самое параноидальное заблуждение насчет его невиновности тогда не могло бы поколебать их представление о мире.
Именно паранойя, ощущение страха и того, что за ним наблюдают, безжалостная потребность в результатах сначала не позволили ему рассказать о своей проблеме. Из того, что он понял с самого начала, безумие его товарищей было… чем-то явным. Бессвязная речь, в некоторых случаях — слова и фрагменты предложений, образующиеся без всякого смысла, поскольку разум беспомощно метался между временными рамками. Долгие паузы, когда они забывали отрешиться от резкой точности памяти. Окончательное молчание, так как рано или поздно они там застревали навсегда. Этот процесс было несложно отследить, по крайней мере, в строго физиологическом смысле. Это было нетрудно заметить. Саймон надеялся, что в отсутствие этих симптомов его проблема, чем бы она ни была, все еще не являлась его концом. Он был достаточно вменяем, чтобы оставаться в настоящем. Он смог разграничить память и реальность. Он мог наблюдать за своим окружением, думать, отслеживать, судить. Принимать решения, пусть даже сомнительные. Этого было достаточно, чтобы претендовать на здравомыслие? Ему пришлось на это надеяться. Он и надеялся.
Саймон хотел оставаться в здравом уме. Не только из чувства долга — к тому времени, рассчитывая на успех эксперимента, он полагал, что будет полезен своему императору, — но также и из чистого инстинкта самосохранения. Саймон хотел избежать путаницы, страданий, возможной кататонии, которую он чувствовал вокруг себя. Он хотел избежать воющего отчаяния и резкого шока и — самоубийства, которое совершили двое участников эксперимента. Это вызывало отвращение, а с учетом проблемы — того самого чувства — было просто невыносимо. Саймон шарахался от всего этого, в шоке цепляясь за здравомыслие упертым, будто железным, перепуганным инстинктом. Он хотел жить. Он хотел оставаться в здравом рассудке. Он хотел быть полезен.
Он хотел не исчезнуть, как эта несчастная жадная докторша. Как те, кто скользнул в кататонию. Как неудачники и предатели вокруг него. Он чувствовал пристальную подозрительную слежку, куда более пристальную, чем любой возможный чип. Он чувствовал, что из сети исчезают звенья, и в ней образуются дыры. Он хотел этого избежать. Он хотел остаться в живых.
И по иронии судьбы чип спас его. Даже убив остальных, чип спас его. Чип — и его побочный эффект, и, возможно, их заслуга была в равной мере.
Чип и этот эффект уравновешивали друг друга, и в этом было все дело. Замечательное, кошмарное, захватывающе издевательское открытие. Схожие и противоположные реакции, удерживающие несовершенное, но функциональное равновесие внутри головы. Они уравновешивали друг друга и вместе сохраняли Саймона в основном адекватным. Этого было достаточно для работы, достаточно для того, чтобы оставаться нужным. Достаточно, чтобы остаться в живых.
Чип не регистрировал то, другое чувство. Оно было как запах или вкус — лишь ощущение текущего момента. Оно проводило черту между воспоминанием и настоящим временем. И чип, в свою очередь, подкреплял это туманное ощущение в своей кристально-четкой реальности. Саймон обнаружил это впервые, когда те двое покончили жизнь самоубийством.
Были и другие, более тревожные вихри. Младший доктор, смутное ощущение ее жадности, ее обаяния, ее скупости, распознавание подслушанных обрывков разговора, информация, гуляющая по рукам, намеки на деньги. Это случилось потом, когда лишь Саймон и еще трое выживших остались явно в здравом рассудке, что давало надежду на продолжение эксперимента. При этом присутствовали люди Негри, спокойные, бесстрастные, извечно холодно-подозрительные. Вскоре после этого доктор исчезла. Вихри. Нити. Проходящие, но такие реальные. А быть может, еще паранойя. Наваждение. Но реальное, реальное даже тогда.
Со всем, что Саймон знал сейчас о Негри и Эзаре, он искренне считал, что даже самое параноидальное заблуждение насчет его невиновности тогда не могло бы поколебать их представление о мире.
Именно паранойя, ощущение страха и того, что за ним наблюдают, безжалостная потребность в результатах сначала не позволили ему рассказать о своей проблеме. Из того, что он понял с самого начала, безумие его товарищей было… чем-то явным. Бессвязная речь, в некоторых случаях — слова и фрагменты предложений, образующиеся без всякого смысла, поскольку разум беспомощно метался между временными рамками. Долгие паузы, когда они забывали отрешиться от резкой точности памяти. Окончательное молчание, так как рано или поздно они там застревали навсегда. Этот процесс было несложно отследить, по крайней мере, в строго физиологическом смысле. Это было нетрудно заметить. Саймон надеялся, что в отсутствие этих симптомов его проблема, чем бы она ни была, все еще не являлась его концом. Он был достаточно вменяем, чтобы оставаться в настоящем. Он смог разграничить память и реальность. Он мог наблюдать за своим окружением, думать, отслеживать, судить. Принимать решения, пусть даже сомнительные. Этого было достаточно, чтобы претендовать на здравомыслие? Ему пришлось на это надеяться. Он и надеялся.
Саймон хотел оставаться в здравом уме. Не только из чувства долга — к тому времени, рассчитывая на успех эксперимента, он полагал, что будет полезен своему императору, — но также и из чистого инстинкта самосохранения. Саймон хотел избежать путаницы, страданий, возможной кататонии, которую он чувствовал вокруг себя. Он хотел избежать воющего отчаяния и резкого шока и — самоубийства, которое совершили двое участников эксперимента. Это вызывало отвращение, а с учетом проблемы — того самого чувства — было просто невыносимо. Саймон шарахался от всего этого, в шоке цепляясь за здравомыслие упертым, будто железным, перепуганным инстинктом. Он хотел жить. Он хотел оставаться в здравом рассудке. Он хотел быть полезен.
Он хотел не исчезнуть, как эта несчастная жадная докторша. Как те, кто скользнул в кататонию. Как неудачники и предатели вокруг него. Он чувствовал пристальную подозрительную слежку, куда более пристальную, чем любой возможный чип. Он чувствовал, что из сети исчезают звенья, и в ней образуются дыры. Он хотел этого избежать. Он хотел остаться в живых.
И по иронии судьбы чип спас его. Даже убив остальных, чип спас его. Чип — и его побочный эффект, и, возможно, их заслуга была в равной мере.
Чип и этот эффект уравновешивали друг друга, и в этом было все дело. Замечательное, кошмарное, захватывающе издевательское открытие. Схожие и противоположные реакции, удерживающие несовершенное, но функциональное равновесие внутри головы. Они уравновешивали друг друга и вместе сохраняли Саймона в основном адекватным. Этого было достаточно для работы, достаточно для того, чтобы оставаться нужным. Достаточно, чтобы остаться в живых.
Чип не регистрировал то, другое чувство. Оно было как запах или вкус — лишь ощущение текущего момента. Оно проводило черту между воспоминанием и настоящим временем. И чип, в свою очередь, подкреплял это туманное ощущение в своей кристально-четкой реальности. Саймон обнаружил это впервые, когда те двое покончили жизнь самоубийством.
Страница 2 из 4
