Фандом: Вселенная Майлза Форкосигана. Безумие не было единственным побочным эффектом чипа памяти, хотя Саймон не делал этому никаких скидок и держал в секрете. Сострадание или помешательство — слабости, которые он позволить себе не мог. Но безумие помогало оставаться в живых, а возможно, по прошествии времени перестало бы вовсе быть слабым местом. Отчасти таймлайн «Осколков чести», AU, в котором чип незначительно вызвал у Саймона определенные способности психики. Автор имеет в виду — чуть большие, чем описано в каноне.
Добавить в моё избранное
11 мин, 41 сек 17651
Короткая отстраненность, необходимая для доступа к чипу, создавала заслон, а четкий, регламентированный акт припоминания отодвигал бесформенный и ошеломительный ужас настоящего момента — или даже защищал от него. А еще чип обосновывал ощущения — холодная реальность доказательств, дающая некоторое пояснение расплывчатым первоначальным подозрениям. То, что Саймон чувствовал, было предупреждением, его память — напоминанием. Вместе они держали его в равновесии между прошлым и будущим, основанным на настоящем.
Саймон считал, что он получил преимущество, хотя свою роль оно сыграло гораздо позже. Не было лучшего случая, чем пламя предательства, войны и смертей, чтобы объединить предупреждение и напоминание. Не лучшая возможность, но и не худшая. За эти подарки и эти проблемы ему пришлось заплатить до того, как он их получил, и заплатить сталось в избытке и Саймону, и всем окружавшим его.
Но ему спасли жизнь. Его предупредили, дали инструменты. Сделали полезным, а потом — и способным помочь. Саймон думал так, по крайней мере, ему нравилось думать так, он должен был на это надеяться. Но то, что он оставался жив, было неоспоримо.
Он держал свою проблему в секрете все время, а потом это просто вошло в привычку. Сперва Саймон так делал в надежде выглядеть нормальным — из трусости, инстинкта самосохранения, не больше и не меньше, и, как он полагал, оправдания у него не было. С тех пор он чувствовал подозрения Негри. Нечто огромное и пугающее — в душе императора Эзара, его отчаянную, стальную, непобедимую волю. Нет, паранойя имела под собой основания. Саймон, возможно, не умер бы, если бы об этом узнали, но он чувствовал и лорда Форкосигана — прежде чем Эзар и Негри покончили с ним. Саймон чувствовал, как его использовали и тем самым уничтожили. Какую пользу Эзар и Негри могли извлечь из дара Саймона, интересно? И какая часть его личности сумела бы это пережить?
Возможно, он не имел права от них ничего скрывать, несмотря ни на что. Он обещал служить им верой и правдой. Но это — другое, бесформенное — то, что он чувствовал, говорило, что они были чем-то… чем-то иным. И лорд Форкосиган — он тоже был чем-то иным. Можно принести в жертву жизнь, и совсем другое — принести в жертву душу. Можно ли ей поступиться так же легко? Боже, Саймон не знал, и он все равно не сделал бы этого. Совесть или трусость — часто почти невозможно сказать, в чем разница. Поступить еще проще — уйти от ответа. Возможно, это не имело значения, в конце концов, и был ли Саймон прав или нет, факт остался фактом: он все сохранил в тайне.
Ему это все-таки удалось. Эта чудесная причуда судьбы — чип и вызванная им проблема помогали и взаимодействовали, как и всегда. Чип не регистрировал данные побочного эффекта, даже при насильственном воспроизведении записанного он не мог выдать эту улику. Даже если Негри, возможно, что-то и заподозрил, имел конкретные основания, у него не было никаких доказательств. Саймон позаботился о том, чтобы не реагировать открыто на подсказки своего дара, независимо от интенсивности. И снова: совесть или трусость, — но Негри ждал неоднозначных доказательств или, по крайней мере, более обоснованных подозрений. Был еще мичман Кевран, но что он мог сказать? Могли бы вообще поверить Кеврану, если бы он даже и попытался? А он ведь и не пытался, ни разу, или, может быть, иногда притворялся.
Иногда Саймон хотел, чтобы все в самом деле было неправдой. Иногда он надеялся, что это иллюзия, или хотел, чтобы это было так. Чтобы он мог это выключить, сбежать, наконец. Отвратительные самоубийства. Террор Эзара. Фатальный удар, нанесенный лорду Форкосигану при Эскобаре. Но Зерг, Форратьер, Ботари, Эскобар. Но огонь, предательство и смерть. Но Карин, мичман Кевран — в общем, не сосчитать. Всего этого было так много, а чип давал столько комфорта. Нет, так не должно было быть, должно было быть наоборот, и иногда так и было — но некоторые вещи запечатлевались с слишком кристальной четкостью. Чип мог сам по себе свести человека с ума, хотел этого, ждал и — мог.
Но все же, все равно, они уравновешивали друг друга: память и его особое чувство. Его пара равных и противоположных проблем. Чип обеспечивал дистанцию от бесформенных кошмаров настоящего. Некие данные чип не регистрировал, не запоминал, и это было милосердно с его стороны. А чувство выдергивало его из бесконечной, слишком живой ясности прошлого. К ужасам настоящего — и радостям тоже. Сплетенная вокруг паутина, чувства живых людей, проносящиеся мимо него и тянущие Саймона следом. И он всеми силами цеплялся за здравомыслие. Треснувший разум, находящийся в несовершенном, но функциональном балансе. Чип и чувство удерживали Саймона в равновесии. Они держали его в здравом уме, насколько это было возможно. Насколько он мог на это надеяться.
Саймон не мог не думать, какая в этом всем была насмешка. Идеальная пара невозможностей, каждая из которых столь же безумна, как и другая, и только условное здравомыслие где-то между ними.
Саймон считал, что он получил преимущество, хотя свою роль оно сыграло гораздо позже. Не было лучшего случая, чем пламя предательства, войны и смертей, чтобы объединить предупреждение и напоминание. Не лучшая возможность, но и не худшая. За эти подарки и эти проблемы ему пришлось заплатить до того, как он их получил, и заплатить сталось в избытке и Саймону, и всем окружавшим его.
Но ему спасли жизнь. Его предупредили, дали инструменты. Сделали полезным, а потом — и способным помочь. Саймон думал так, по крайней мере, ему нравилось думать так, он должен был на это надеяться. Но то, что он оставался жив, было неоспоримо.
Он держал свою проблему в секрете все время, а потом это просто вошло в привычку. Сперва Саймон так делал в надежде выглядеть нормальным — из трусости, инстинкта самосохранения, не больше и не меньше, и, как он полагал, оправдания у него не было. С тех пор он чувствовал подозрения Негри. Нечто огромное и пугающее — в душе императора Эзара, его отчаянную, стальную, непобедимую волю. Нет, паранойя имела под собой основания. Саймон, возможно, не умер бы, если бы об этом узнали, но он чувствовал и лорда Форкосигана — прежде чем Эзар и Негри покончили с ним. Саймон чувствовал, как его использовали и тем самым уничтожили. Какую пользу Эзар и Негри могли извлечь из дара Саймона, интересно? И какая часть его личности сумела бы это пережить?
Возможно, он не имел права от них ничего скрывать, несмотря ни на что. Он обещал служить им верой и правдой. Но это — другое, бесформенное — то, что он чувствовал, говорило, что они были чем-то… чем-то иным. И лорд Форкосиган — он тоже был чем-то иным. Можно принести в жертву жизнь, и совсем другое — принести в жертву душу. Можно ли ей поступиться так же легко? Боже, Саймон не знал, и он все равно не сделал бы этого. Совесть или трусость — часто почти невозможно сказать, в чем разница. Поступить еще проще — уйти от ответа. Возможно, это не имело значения, в конце концов, и был ли Саймон прав или нет, факт остался фактом: он все сохранил в тайне.
Ему это все-таки удалось. Эта чудесная причуда судьбы — чип и вызванная им проблема помогали и взаимодействовали, как и всегда. Чип не регистрировал данные побочного эффекта, даже при насильственном воспроизведении записанного он не мог выдать эту улику. Даже если Негри, возможно, что-то и заподозрил, имел конкретные основания, у него не было никаких доказательств. Саймон позаботился о том, чтобы не реагировать открыто на подсказки своего дара, независимо от интенсивности. И снова: совесть или трусость, — но Негри ждал неоднозначных доказательств или, по крайней мере, более обоснованных подозрений. Был еще мичман Кевран, но что он мог сказать? Могли бы вообще поверить Кеврану, если бы он даже и попытался? А он ведь и не пытался, ни разу, или, может быть, иногда притворялся.
Иногда Саймон хотел, чтобы все в самом деле было неправдой. Иногда он надеялся, что это иллюзия, или хотел, чтобы это было так. Чтобы он мог это выключить, сбежать, наконец. Отвратительные самоубийства. Террор Эзара. Фатальный удар, нанесенный лорду Форкосигану при Эскобаре. Но Зерг, Форратьер, Ботари, Эскобар. Но огонь, предательство и смерть. Но Карин, мичман Кевран — в общем, не сосчитать. Всего этого было так много, а чип давал столько комфорта. Нет, так не должно было быть, должно было быть наоборот, и иногда так и было — но некоторые вещи запечатлевались с слишком кристальной четкостью. Чип мог сам по себе свести человека с ума, хотел этого, ждал и — мог.
Но все же, все равно, они уравновешивали друг друга: память и его особое чувство. Его пара равных и противоположных проблем. Чип обеспечивал дистанцию от бесформенных кошмаров настоящего. Некие данные чип не регистрировал, не запоминал, и это было милосердно с его стороны. А чувство выдергивало его из бесконечной, слишком живой ясности прошлого. К ужасам настоящего — и радостям тоже. Сплетенная вокруг паутина, чувства живых людей, проносящиеся мимо него и тянущие Саймона следом. И он всеми силами цеплялся за здравомыслие. Треснувший разум, находящийся в несовершенном, но функциональном балансе. Чип и чувство удерживали Саймона в равновесии. Они держали его в здравом уме, насколько это было возможно. Насколько он мог на это надеяться.
Саймон не мог не думать, какая в этом всем была насмешка. Идеальная пара невозможностей, каждая из которых столь же безумна, как и другая, и только условное здравомыслие где-то между ними.
Страница 3 из 4
