Фандом: Ориджиналы. Тусклые купола Преображенского собора и остроконечная часозвоня то появляются, то ныряют в декабрьский туман, беловато-прозрачными клочьями летящий высоко над землей. В хмуром северном небе одиноко парит зоркий беркут, напрасно высматривая добычу.
Добавить в моё избранное
16 мин, 20 сек 506
Михайло ускоряет шаг и не останавливается ни на миг, пока не поднимается на холмогорский берег.
Пусть отец беснуется, пусть проклянет. Не страшно. Судьба у каждого своя, и каждый свою судьбу выбирает сам. Человек он свободный, а значит, волен отказываться от ненавистной доли. А сердце врать не умеет, раз оно молит о знаниях — значит, путь выбран правильный.
Будущее взывает к нему, зовет его к себе, манит — шелестом бумаги и тягучестью чернил, золотыми буквами на толстых томах и белыми париками профессоров. Вперед, вперед — в Москву, науку для России писать, мир открывать и пояснять себе все, в чем сомневался раньше.
Сомнение — движущая сила знания.
— Деньги-то есть? — румяный торговец, чья телега идет первой в обозе, рассматривает его недоверчиво и кладет руки на толстые бока. — Бледный больно. Дойдет ли?
Дьяк уверенно трясет жидкой бородкой, похлопывая Михайлу по спине и тем самым говоря: «не влезай, мол, сам договорюсь».
— Это он на вид такой, а на самом деле — богатырь! Плечи видишь какие? Пособит, если нужно, по пути. Пособишь ведь?
Михайло коротко кивает, глядя на торговца исподлобья. Не возьмут — сам пойдет. Лучше замерзнуть да волкам достаться, чем так — гнить всю жизнь.
— Лады, пусть идет, мне не жалко, — торговец машет рукой, в беличьей рукавице. — Со второй телегой рядом пойдешь, понял, вьюноша? Не глухой он?
— Слышу, — Михайло говорит так громко, что все вокруг вздрагивают и на миг замолкают.
Дьяк остается позади и еще долго непрерывно крестит Михайлу в воздухе, шепча молитву.
Наконец деревня, купола в морозной дымке, темные избы, покосившиеся изгороди, и печальные бабы в меховых полушубках — жены торговцев — остаются за спиной, уменьшаясь с каждым шагом.
Задорно звенит упряжь, коренастые мохноногие лошади, качая головами, размеренно идут по знакомому пути. Пахнет сеном и рыбой, кое-где торчащей из мешков — и кажется, когда выйдет солнце, она засверкает серебристой чешуей.
— Что разумеешь, парень? — тучный торговец в коричневом тулупе, сидящий на груженой доверху телеге, с любопытством рассматривает его лицо. — Какую науку?
Михайло поднимает голову, задумчиво всматриваясь в безграничную снежную даль, раскинувшуюся впереди, и криво улыбается.
— Арихметику.
А там, за холмами, за атласной лентой дороги, спит Москва.
Пусть отец беснуется, пусть проклянет. Не страшно. Судьба у каждого своя, и каждый свою судьбу выбирает сам. Человек он свободный, а значит, волен отказываться от ненавистной доли. А сердце врать не умеет, раз оно молит о знаниях — значит, путь выбран правильный.
Будущее взывает к нему, зовет его к себе, манит — шелестом бумаги и тягучестью чернил, золотыми буквами на толстых томах и белыми париками профессоров. Вперед, вперед — в Москву, науку для России писать, мир открывать и пояснять себе все, в чем сомневался раньше.
Сомнение — движущая сила знания.
— Деньги-то есть? — румяный торговец, чья телега идет первой в обозе, рассматривает его недоверчиво и кладет руки на толстые бока. — Бледный больно. Дойдет ли?
Дьяк уверенно трясет жидкой бородкой, похлопывая Михайлу по спине и тем самым говоря: «не влезай, мол, сам договорюсь».
— Это он на вид такой, а на самом деле — богатырь! Плечи видишь какие? Пособит, если нужно, по пути. Пособишь ведь?
Михайло коротко кивает, глядя на торговца исподлобья. Не возьмут — сам пойдет. Лучше замерзнуть да волкам достаться, чем так — гнить всю жизнь.
— Лады, пусть идет, мне не жалко, — торговец машет рукой, в беличьей рукавице. — Со второй телегой рядом пойдешь, понял, вьюноша? Не глухой он?
— Слышу, — Михайло говорит так громко, что все вокруг вздрагивают и на миг замолкают.
Дьяк остается позади и еще долго непрерывно крестит Михайлу в воздухе, шепча молитву.
Наконец деревня, купола в морозной дымке, темные избы, покосившиеся изгороди, и печальные бабы в меховых полушубках — жены торговцев — остаются за спиной, уменьшаясь с каждым шагом.
Задорно звенит упряжь, коренастые мохноногие лошади, качая головами, размеренно идут по знакомому пути. Пахнет сеном и рыбой, кое-где торчащей из мешков — и кажется, когда выйдет солнце, она засверкает серебристой чешуей.
— Что разумеешь, парень? — тучный торговец в коричневом тулупе, сидящий на груженой доверху телеге, с любопытством рассматривает его лицо. — Какую науку?
Михайло поднимает голову, задумчиво всматриваясь в безграничную снежную даль, раскинувшуюся впереди, и криво улыбается.
— Арихметику.
А там, за холмами, за атласной лентой дороги, спит Москва.
Страница 5 из 5
