Арихметика

— Надеюсь, свою «Арихметику» да«Грамматику» пришел назад требовать.

Жидкая бородка дьяка взволнованно трясется, а глаза глядят на Михайлу требовательно и строго. Тот переступает с ноги на ногу, бросая редкие взгляды на стоящего поодаль отца.

— Что, вот так, уже послезавтра?

— Перед рассветом, — шепчет дьяк, наклоняясь вперед. — Не подведи, Михайло. Вот твой пачпорт, держи. Много сил мы отдали, много времени посвятили. Не вздумай на попятный идти.

Михайло выдыхает белое облачко пара.

— Да какой попятный, Семен Никитыч. Учиться-то охота — сил нет. Только можно мне книги с собой взять?

Дьяк запрокидывает маленькую голову и смотрит на него словно издалека. Оценивающе. Понимающе.

— Бери, Бог с тобой, — говорит он ласково и хлопает Михайлу по плечу. — Люб ты мне, парень. И Богу люб, помни это. За спиной, на лазорево-яхонтовом небе снова вспыхивают желтые и зеленые узоры. Старики называют их сполохи, но Михайло знает: это не просто чудеса, это не разгаданное еще явление природы, которому он когда-нибудь даст свое имя.

Михайло оглядывается по сторонам и стучит в небольшое оконце избы, стоящей за три дома от его двора. Из-за плотно закрытой створки слышится громкий говор и веселый смех. Опять, наверное, девушки на гадание собрались или с парнями милуются, в игры играют да песни поют. Михайлу никогда не тянет к шумным сборищам, у него от них голова болит, да тоска начинается. Ему бы книжку взять — да к камельку.

— Так и знал, что ты придешь, — Федор приоткрывает дверь и приглашает зайти в сени. — Сердцем угадал.

Вихрастый, с широким улыбающимся лицом, друг вызывает у Михайлы тягостное чувство вины и странное желание хоть на день снова сделаться ребенком. Бегать босиком по речному песку, падать спиной в снег, кататься с Федором на санях со склона до самого льда, читать книжки до полуночи, выть вместе с Волком на луну — и всегда, везде ощущать на себе любящий взгляд матери.

— Ухожу я. — Федор — единственный, с кем можно поговорить по душам. Скоро и Федора не будет. — Хотел попросить денег. Сколько дашь, Федор. Своих-то у меня рубль, у отца просить не могу — под замок посадит, а шагать ведь недели три — не дотяну.

— Неужто действительно уходишь? За латынью, в Москву? Вот же дела! — Федор смотрит на него озадаченно. — Да еще и тайком! Вот Василий Дорофеич гневаться будет! Да ты упрямый, Михайло, что дьякова коза. Что в голову втемяшил, то и делаешь. Женить тебя, что ли, хотят?

Михайло яростно топает ногой.

— Женить! Мачеха проходу не дает. Отцу охота, чтобы я остался в наследниках, невесту мне какую-то красивую выбрал, да за двадцать верст отсюда. А мне… мне желание учиться душу жжет, понимаешь? Науку я хочу изучать, Федор. Мир хочу понимать. Не могу я тут больше! Пойми ты хоть! А чуть промедлю — так женят…

Федор кладет сильную руку ему на плечо и крепко сжимает. Потом исчезает в избе и выходит, неся в руках серый узел и черный кожаный кошель.

— Держи, Михайло. Три рубля тут, да кафтан теплый. Не морщи нос, бери, бери. Холодно ведь, а тебе шагать так далеко, до самой белокаменной. И обо мне вспоминать будешь.

— Ну, прощай, — Михайло обнимает его крепко-крепко и зажмуривает глаза. — Жизнь долгая, еще свидимся.

Федор качает головой, глядя на него с сомнением. Да и самому Михайле кажется, что он видит эти избы, поля, заснеженный берег, людей в последний раз.

Ошибиться бы.

Уже уходя, он оборачивается и видит, как Федор отчаянно трет пальцами румяные щеки.

Мрак становится слабее, постепенно отползая вниз к реке, и Михайло, выдохнув, туго завязывает оборы лаптей вокруг черных шерстяных онучей. В котомке лежат хлеб и вяленое мясо, свернутый кафтан Федора и запасные онучи, белье, а в самом низу, в отдельном мешочке — «Грамматика» и«Арифметика». У сердца, в кармане тулупа, лежит паспорт и деньги.

Михайло последний раз окидывает взглядом холодные сени, касается ладонью косяка двери, ведущей в избу, и тихонечко выходит на крыльцо.

Студено и удивительно спокойно.

Михайло спускается со склона, с трудом вытаскивая ноги из выпавшего накануне снега, и решительно ступает на лед. Чтобы присоединиться к обозу, нужно добраться до Холмогор, а это ни много, ни мало — три версты. Ночная метель почти прошла, и только отдельные колючие снежинки обжигают разгоряченное лицо.

Михайло просит себя не останавливаться, не смотреть назад — но сердце не выдерживает. Спящие избы стоят как зачарованные, и из-за крыш виднеется недостроенная колокольня церкви. Отец и односельчане обязательно ее достроят, и будет она не хуже холмогорской.

Только он, Михайло, уже этого не увидит. Никогда. Кто за знанием уходит, обратно не возвращается. Как человек, нашедший после долгих скитаний озеро, не вернется больше в бесплодные земли. Книги, лежащие на дне котомки, греют ему душу и бередят мечтами сердце.