Арихметика

Михайло сжимает кулаки — потом разжимает — и снова сжимает. Отец задумчиво щиплет густую седую бороду с застрявшими в ней крошками хлеба, смотря поверх стоящих напротив икон. И вдруг раздраженно ударяет кулаком по столу — так, что подпрыгивают кружки.

— Ты свои думы брось, — произносит он медленно и грозит кулаком — не в шутку, всерьез. — Брось про учение мечтать, как немчура иноземный. Хозяйство у нас большое, рыба, зверье — не справится мне без тебя. Да и блажь все это — учеба твоя. Не нужна она здесь, Михайло, не нужна!

Михайло берет моток льняных нитей, челнок, уколицу и садится на лавку у печи, поближе к лучине. Мужики показали ему, новый способ вязания невода, и теперь ему не терпится повторить. Может, и получится отцу прощальный подарок оставить.

— Опять вот мать расстроил, — отец, сопя, садится рядом и тяжело вздыхает. — Сложно тебе сначала животину покормить, а потом к книжкам бежать? Когда за ум возьмешься?

— Я кормил, тятенька, — шепчет Михайло, перебирая тонкие нити. — Учиться хочу.

— Опять! Зря ты жениться отказываешься, — отец бросает взгляд на задернутую льняной крашениной женскую половину избы, где мачеха возится с посудой. — Девка красивая, я видал. Брови смоляные, волосы темные, коса толстая — во, как мой кулак, — губы красные… А какие пироги печет! Хорошей хозяйкой будет.

— Учиться хочу, — повторяет Михайло едва слышно и прямо смотрит в голубые отцовы глаза. — Латынь нужно выучить, да науку на русском языке писать. Неужели мы глупее англичан или французов?

Отец открывает рот, собираясь возразить, но тут же машет большой бледной рукой, встает и грузной поступью выходит в сени: говорить при плетении — нельзя, ругаться — тем более, водяной услышит и себе заберет в уплату неуважения к воде. Михайле давно кажется, что все это — предрассудки, но отец видит мир иначе.

Михайло вдыхает холодный дух, проникший в избу, и упрямо расправляет плечи. Стыдно отца одного оставлять, да некуда деваться. Останется здесь — мачеха проходу не даст. Женится — хлопоты как трясина затянут. А латынь снится ему по ночам, непонятные буквы снятся, и даже само слово-то «латынь» кажется красивым и чарующим. Разве можно от учения отказаться, если душа просит? От самого себя разве может человек отречься?

Михайло встряхивает головой, отбрасывая неприятные думы, и погружается в плетение, мысленно разговаривая с водяным, в которого не верит. Михайло вычерпывает из студеной воды лед, превращенный пешней в мелкое крошево, и кидает в снег сбоку от себя. Отец, уже освободивший вторую прорубь, достает из мешка старый, но добротный невод.

Заря только занимается, и небо из пепельного постепенно становится желтоватым, с бледно-красной полоской у самого края. Михайло похлопывает руками в намокших волосяных рукавицах, пытаясь согреть их, но медлить некогда — нужно растягивать невод.

— Что такого в арихметике занимательного, а? — отец, хмурясь, наматывает край невода на длинную жердь. — Я, конечно, и счет и грамоту разумею, но чтобы страсть к ним испытывать — нет такого.

— Так ведь наука — это не только счет, тятенька, — Михайло тянет невод на себя, помогая ему. Раз отец спрашивает — может, поймет? Отпустит? — Наук много бывает. Химические науки и физические, например. Вот почему вам в тулупе тепло? Думаете, вас тулуп греет? Нет! Вы сами себя греете. Или вот, это пространство между небом и землей, которое мы вдыхаем — из чего оно состоит? Разве вам не интересно?

Отец усмехается, опуская жердь в прорубь и проталкивая ее так, чтобы она была как можно ближе ко льду.

— Подумать — так занимательно, но ведь некогда думать-то, Михайло, жить надо, — говорит отец на выдохе. Борода его и брови совсем побелели от изморози. — Мать кормить, тебя, да архангельским шкуры и зверье сбывать, а холмогорским — рыбу. Вот сейчас треска пойдет — помощь нужна. А у тебя руки свободны, а ум занят. Оттого и руки висят плетьми. Брось ты мечты эти, бесполезные они. Пустые. Все равно не отпущу тебя никуда — а уйдешь, так прокляну на веки вечные. Где родился — там и пригодился, понимаешь?

Михайло не отвечает — взявшись за другой конец невода, привязывает его ко второй жерди. Отец говорит о рыбе, и в нос сразу ударяет запах чешуи и потрохов, и пальцы словно становятся скользкими от слизи. Досадно и больно, что отец не разделяет его жажды знаний, ведь он сам человек неглупый: умеет ориентироваться по звездам и луне, знает, какие облака несут грозу и снег, а какие — мимо пройдут, от какого ветра нужно прятаться, а к какому лицо поворачивать. Знает, где тюленей искать и когда треска пойдет. Ум светлый, но это ум, созданный природой — из-за потребностей. Это не наука ведь, а выживание.

— Михайло! — дьяк отчаянно машет ему с берега и, видя, что Михайло не пойдет, опасливо ставит на толстый лед ногу в лаптях и шерстяных онучах. — Михайло!

— Иди, — отец кивает, глядя на него сурово.