Кровная месть

Стоило спрятать кинжал еще в тот ужасный день, когда Ротгеру пригрезилось, что Кальдмеер напал на него! Олаф вздохнул — хорошо, что у него есть ключ от комнаты Бешеного, иначе кошки знают, что могло случиться. Злополучные походы на кладбище… Ледяной не понял, когда это началось: после известия о безумии в Дриксен? После казни Бермессера? Или раньше? С тех пор, как Вальдес стал говорить сам с собой, он все твердит про кровную месть… Неужели еще тогда, до битвы при Хексберг слова, брошенные Первым адмиралом Талига, так подействовали на его рассудок? Или дело было в чем-то другом? Он много слышал, что накануне Излома случаются странные и страшные вещи, но не мог подумать, что это произойдет именно с ними. Как же невыносимо видеть Бешеного в таком состоянии! Вице-адмирал всегда был подобен южному ветру, искрам костра, его смех опьянял, как игристое вино, а теперь… Олаф искоса глянул на Ротгера: тот смотрел прямо перед собой остановившимися глазами, тяжело опираясь на его руку.

— Ротгер, пора спать. — Ледяной закрыл книгу. — Вам что-нибудь нужно?

Бешеный перевел взгляд на окно, там кружились сухие прошлогодние листья, зло завывала метель, там ждали они, повторяя одни и те же слова… Руку дернуло знакомой болью, но Олаф встал, задвинул шторы и присел рядом. От него веяло спокойствием, даже зловещий шепот, не дававший покоя весь день, начал затихать.

— Мне нужно, чтобы вы остались, — тихо сказал Бешеный.

— Хорошо, я останусь с вами. Засыпайте.

Олаф прикрыл глаза, слушая дыхание Вальдеса. Бешеный теперь мог засыпать только так, у него на плече — Олаф перебирал вьющиеся черные волосы, и Ротгер постепенно погружался в сон… Пока еще никто не догадывался, почему вице-адмирал Талига ведет такой замкнутый образ жизни и почти не отходит от своего пленника, но рано или поздно это покажется подозрительным, и тогда… Кальдмеер тайком пригласил знакомого лекаря-кэналлийца, взяв с него слово молчать. Тому понадобилось полчаса, чтобы понять, что происходит — и сообщить, что ему очень, очень жаль… Ротгер не видел весны и солнца, он слушал, как завывает вьюга, и дрожал от холода. А Олаф все больше страшился того дня, когда даже его присутствие не сможет успокоить Бешеного и отогнать терзающие его тени.

Ротгер лежал в темноте, сердце неистово колотилось: вокруг оглушительно шелестели листья и все теснее сжималось красное кольцо голодных глаз-угольков…

— Олаф… — шепотом позвал он.

— Да, я здесь, — немедленно откликнулся усталый сонный голос, и теплая ладонь легла ему на лоб.

За окном тонко и зло посвистывала вьюга, метались прошлогодние листья. И непохоже было, что скоро наступит весна.