Фандом: Star Wars. Сенатор Падме Амидала вернулась на родную планету Набу в сопровождении личного телохранителя — джедая Энакина Скайуокера. Их отношения становятся все более тесными и близкими. Разрываясь между чувством к Энакину и долгом перед родиной, Падме отправляется за советом в заброшенный храм Древних в предгорьях гор Галло.
Добавить в моё избранное
10 мин, 57 сек 18910
Здесь сам факт произнесения вопроса — всего лишь обряд. Загадочный разум этого места умеет заглядывать в душу человека и видеть все грани интересующей его проблемы.
Вот и сейчас Древние наверняка видят, что в ее незатейливом, если не корявом вопросе скрывается масса других вопросов: «Могу ли я пожертвовать служением в Сенате ради Энакина?», «Должен ли Энакин покинуть Орден джедаев ради меня?», «Имею ли я право на личное счастье в эти тяжелые времена?», «Если мы с Энакином будем вместе, не повредит ли это репутации Набу?», «Какую цену я должна буду заплатить за счастье быть с Энакином?»
Ответ пришел незамедлительно. Как и сам вопрос, он был выражен одной-единственной фразой, которая возникла в голове у Падме: «Ты сделала многое для своего народа, теперь ты должна сделать многое для Галактики».
И точно так же, как сам вопрос, этот ответ таил в себе множество других граней. Лежа в Алтаре храма Древних, Падме видела эти грани так, словно смотрела на собственную судьбу со стороны.
Ей давалось право на счастье. Более того, это счастье и было залогом ее личного вклада в дальнейшую судьбу Галактической Республики, невзирая на все препятствия для их с Энакином любви. Но ей было также сказано, чем она должна будет за это заплатить — недолговечностью этого самого счастья. Мелькали, словно вспышки, картинки ее жизни — той, будущей, которую она еще не знала.
Солнечные блики на изумрудных волнах у берегов Варикино, которые она видит сквозь плотные кружева свадебной вуали… Блики падают не только на воду, но и на зелень листвы над головами священника и новобрачных, и на руку Эни, которая отсвечивает странным металлическим блеском.
Пылающее тревогой лицо Энакина, который рассказывает ей о своих снах-видениях. Смятые простыни их широкого ложа.
Чудовищный по силе невидимый захват на ее горле. Багряные пейзажи Мустафара, погружающиеся во тьму перед ее меркнущим взором.
Блеск аппаратуры в медицинском центре на астероиде. Писк новорожденного младенца.
Ее собственные руки, сложенные на выпирающем вверх животе и крепко сжимающие амулет из татуинского ореха. Это явно не ложе в храме Древних — она, вся убранная белыми цветами, плывет посреди огромной толпы.
А вот это — совершенно точно ложе в храме Древних. Все тот же амулет в крепко сжатых руках, но вместо синих складок незнакомого наряда — обычная церемониальная одежда, расшитая золотом. Живот не выпирает, он привычно плоский. Удобно уложена на изголовье прическа в форме конуса. Нитки белых бусин, перевивающие ее, кажутся фиолетовыми из-за отсветов полосок на потолке. Но вот фиолетовый отблеск сменяется голубым…
Падме открыла глаза и увидела потолок, весь в паутине светящихся голубых полосок. Поднявшись с ложа, она пошла через зал к коридору — медленно, опустив голову, точно боясь расплескать полученное знание. У самого выхода, спохватившись, торопливо спрятала в карман амулет с Татуина.
За раздвинувшимися створками храмовых врат сияло утреннее солнце. Старый гунган, клевавший носом, поднялся ей навстречу с ближайшего большого валуна. Поодаль, привалившись к таким же большим валунам и тесно прижавшись друг к другу, спала на пожухлой траве сенаторская свита. Мотие положила голову на колени Элле. Корде и во сне держала за руку Версе. А Дорме устроилась, кажется, удобнее всех — она свернулась клубочком на траве, подложив голову под руку.
Но когда Падме переступила порог храма и вышла наружу, именно Дорме вздрогнула и, пробудившись, первой вскочила на ноги. Сенатор Амидала в который раз поразилась ее обостренным чувствам. Ведь врата храма открылись и закрылись абсолютно бесшумно. Ступала Падме, в своей мягкой обуви, тоже беззвучно. Да и со старым проводником она не перемолвилась ни словечком. Что же тогда услышала Дорме? Неужели шелест сухой травы под ступнями гунгана? Или шорох тяжелых одежд госпожи? И как быстро она перешла от сна к яви! Что ж, не случайно Дорме возглавляет свиту: у этой девушки наиболее сильно развито чувство ответственности. При том, что и остальные четыре ей ненамного уступают.
Когда Падме подумала об этом, ей стало как-то легче на душе — словно исчез ненадолго тот камень, что лег ей на сердце сегодняшней ночью в храме. Пока есть те, на кого она может положиться, стоит идти дальше. Что бы там ни ждало впереди.
Вцепившись в кожаный ремень Энакина, Падме попыталась перевернуть неподвижно лежащего лицом вниз парня на спину. Умирая от страха за любимого, она подумала: «Эни, ты не можешь вот так оставить меня… Я же говорила с Древними»… Джедай как-то слишком легко перевернулся на спину, и Падме тут же поняла, почему: на его лице расплывалась широкая и озорная мальчишеская улыбка. Да он же подшутил над нею!
Камень, всю который последнюю неделю тяжким грузом давил ей на сердце, снова куда-то исчез, хотя она и знала, что это временно. Падме захотелось просто быть счастливой — здесь и сейчас.
Вот и сейчас Древние наверняка видят, что в ее незатейливом, если не корявом вопросе скрывается масса других вопросов: «Могу ли я пожертвовать служением в Сенате ради Энакина?», «Должен ли Энакин покинуть Орден джедаев ради меня?», «Имею ли я право на личное счастье в эти тяжелые времена?», «Если мы с Энакином будем вместе, не повредит ли это репутации Набу?», «Какую цену я должна буду заплатить за счастье быть с Энакином?»
Ответ пришел незамедлительно. Как и сам вопрос, он был выражен одной-единственной фразой, которая возникла в голове у Падме: «Ты сделала многое для своего народа, теперь ты должна сделать многое для Галактики».
И точно так же, как сам вопрос, этот ответ таил в себе множество других граней. Лежа в Алтаре храма Древних, Падме видела эти грани так, словно смотрела на собственную судьбу со стороны.
Ей давалось право на счастье. Более того, это счастье и было залогом ее личного вклада в дальнейшую судьбу Галактической Республики, невзирая на все препятствия для их с Энакином любви. Но ей было также сказано, чем она должна будет за это заплатить — недолговечностью этого самого счастья. Мелькали, словно вспышки, картинки ее жизни — той, будущей, которую она еще не знала.
Солнечные блики на изумрудных волнах у берегов Варикино, которые она видит сквозь плотные кружева свадебной вуали… Блики падают не только на воду, но и на зелень листвы над головами священника и новобрачных, и на руку Эни, которая отсвечивает странным металлическим блеском.
Пылающее тревогой лицо Энакина, который рассказывает ей о своих снах-видениях. Смятые простыни их широкого ложа.
Чудовищный по силе невидимый захват на ее горле. Багряные пейзажи Мустафара, погружающиеся во тьму перед ее меркнущим взором.
Блеск аппаратуры в медицинском центре на астероиде. Писк новорожденного младенца.
Ее собственные руки, сложенные на выпирающем вверх животе и крепко сжимающие амулет из татуинского ореха. Это явно не ложе в храме Древних — она, вся убранная белыми цветами, плывет посреди огромной толпы.
А вот это — совершенно точно ложе в храме Древних. Все тот же амулет в крепко сжатых руках, но вместо синих складок незнакомого наряда — обычная церемониальная одежда, расшитая золотом. Живот не выпирает, он привычно плоский. Удобно уложена на изголовье прическа в форме конуса. Нитки белых бусин, перевивающие ее, кажутся фиолетовыми из-за отсветов полосок на потолке. Но вот фиолетовый отблеск сменяется голубым…
Падме открыла глаза и увидела потолок, весь в паутине светящихся голубых полосок. Поднявшись с ложа, она пошла через зал к коридору — медленно, опустив голову, точно боясь расплескать полученное знание. У самого выхода, спохватившись, торопливо спрятала в карман амулет с Татуина.
За раздвинувшимися створками храмовых врат сияло утреннее солнце. Старый гунган, клевавший носом, поднялся ей навстречу с ближайшего большого валуна. Поодаль, привалившись к таким же большим валунам и тесно прижавшись друг к другу, спала на пожухлой траве сенаторская свита. Мотие положила голову на колени Элле. Корде и во сне держала за руку Версе. А Дорме устроилась, кажется, удобнее всех — она свернулась клубочком на траве, подложив голову под руку.
Но когда Падме переступила порог храма и вышла наружу, именно Дорме вздрогнула и, пробудившись, первой вскочила на ноги. Сенатор Амидала в который раз поразилась ее обостренным чувствам. Ведь врата храма открылись и закрылись абсолютно бесшумно. Ступала Падме, в своей мягкой обуви, тоже беззвучно. Да и со старым проводником она не перемолвилась ни словечком. Что же тогда услышала Дорме? Неужели шелест сухой травы под ступнями гунгана? Или шорох тяжелых одежд госпожи? И как быстро она перешла от сна к яви! Что ж, не случайно Дорме возглавляет свиту: у этой девушки наиболее сильно развито чувство ответственности. При том, что и остальные четыре ей ненамного уступают.
Когда Падме подумала об этом, ей стало как-то легче на душе — словно исчез ненадолго тот камень, что лег ей на сердце сегодняшней ночью в храме. Пока есть те, на кого она может положиться, стоит идти дальше. Что бы там ни ждало впереди.
Вцепившись в кожаный ремень Энакина, Падме попыталась перевернуть неподвижно лежащего лицом вниз парня на спину. Умирая от страха за любимого, она подумала: «Эни, ты не можешь вот так оставить меня… Я же говорила с Древними»… Джедай как-то слишком легко перевернулся на спину, и Падме тут же поняла, почему: на его лице расплывалась широкая и озорная мальчишеская улыбка. Да он же подшутил над нею!
Камень, всю который последнюю неделю тяжким грузом давил ей на сердце, снова куда-то исчез, хотя она и знала, что это временно. Падме захотелось просто быть счастливой — здесь и сейчас.
Страница 3 из 4
