Фандом: Гарри Поттер. Броский заголовок на первой полосе «Ежедневного Пророка» просто-таки вопиял о большом и вкусном скандале.
Добавить в моё избранное
13 мин, 10 сек 13686
И тот оставленный ею шрам на моей руке… точнее, который там был. Габи заставила его свести: она ужасно ревнует к этой части моего прошлого и не желает ни слышать, ни видеть ничего, напоминающего о нём.
В общем, у каждого из нас свои тараканы. Те мои, что связаны с Беллой — плотоядные. Их лучше не трогать. Но я знаю про них.
Знать вообще очень важно. И осознать.
Когда по улице мне навстречу идёт красивая парочка, как вы думаете, на кого я смотрю в первую очередь? Ну да, правильно.
Я не знаю, что чувствует мужчина, когда смотрит на понравившуюся девушку. Может быть, это что-то принципиально уникальное. И естественное, не то, что мои извращённые порывы. Но я знаю только то, что чувствую сама.
Желание прикасаться.
Пробовать на вкус гладкую кожу губ, шеи, ключиц…
Провести руками вдоль тела, крепко прижимая к коже ладони.
Обнимать за тонкую талию и прижимать так крепко, чтобы поняла — моя!
Мне кажется — это нормально. А мама говорит: виноват отец.
Когда мне было шесть, он ушёл из семьи к другой женщине. А мама так нервничала из-за этого, что у неё случился выкидыш. Она и не знала, что беременна, пока не потеряла ребёнка. Отец устыдился и вернулся. Но дочери — то есть мне — уже была, оказывается, нанесена неизбывная моральная травма. И вот, мол, с тех пор-то я мужчинам и не доверяю.
Да нет же!
Я просто не воспринимаю их всерьёз.
А если принимаю, то как соперников или агрессоров. Допустить какого-то чужого парня в моё личное пространство очень тяжело. Мама утверждает, что это — военное наследие, что нужно лечиться. Но так ведь было всегда!
Помню, Джинни мне ещё на шестом курсе твердила, что увлечение Ханной Эббот — чистой воды самовнушение, а парням я не доверяю из-за Рона (он как раз крутил с Лав-Лав), а девчонки кажутся мне приемлемой альтернативой.
Много вы знаете девчонок, которые спят с подружками, потому что понравившийся им мальчик предпочёл другую? Я — нет. К сожалению.
Близкие ищут причины: психология, даже психиатрия, но тело ведь не обманешь! Оно знает свои желания, нужно только их отпустить. Спустить с поводка и снять строгий ошейник.
И ты понимаешь, что именно аромат женской кожи и волос притягивает и дурманит. Что на семинаре ты смотришь на симпатичную соседку и думаешь не о продвинутой трансфигурации, а о — пардон! — о её сиськах. О том, что у неё чувствительная кожа, и засосы, если поставить их на шее, долго не сойдут. Тебе интересно, краснеет ли она всем телом, когда смущается. И какой у неё голос, когда она стонет…
Ах-ах-ах, но это же точно самовнушение. Это пройдёт.
Именно так и говорил Джордж своей неверной жене, когда я помогала ей собирать вещи, и мы, уменьшив чемоданы и подхватив на руки засыпающую Адель, уходили в ночь. А он всё кричал, как она пожалеет, что выбрала меня. Что это блажь и что я вообще могу ей дать?
А хуже всего было, когда он спрашивал её: «Помнишь, что ты говорила мне в нашу первую ночь? Что обещала?»
Может быть, кто-то другой, уводя девушку из семьи, радуется своей победе над соперником. Я в тот момент думала о том, кто следующий уведёт её у меня.
Ведь предавший однажды…
Я всё понимаю, правда, я же Гермиона Грейнджер — «самая умная ведьма столетия». Я всё понимаю… но остановиться уже не могу. В моём болиде отказали тормоза, и я теперь могу только мчаться вперёд, не разбирая дороги и молясь всем богам, чтобы трасса впереди была пуста. Я поняла, в чём разница между тем, чтобы разбиться в одиночку, и разбить чужую жизнь.
Моя вина, только моя.
Джордж знал о нас. Знал и молчал. Он мог и дальше жить вот так — почти втроём. А, может, просто выжидал, пока Габриэль надоест со мной. Ему удавалось не воспринимать меня, как конкурента, ну а я так не смогла. Такая вот я эгоистка.
Когда я поставила Габи перед фактом: «Или я, или он!», то была почти стопроцентно уверена, что она выберет его. Или возмутится: «Почему я вообще должна выбирать?»
А ты не должна, любовь моя. Я просто давала тебе шанс уйти и разбить наконец моё сердце. Точнее, разорвать в клочки, ведь оно же — мышца.
Я ждала этого с самого начала нашего безумного романа. Ведь женщины никогда не щадили меня, так с чего же тебе вести себя иначе?
Да я и заслужила это — за то, что сама никогда не жалела мужчин.
Мы расстались с Роном, и я убедила себя, что нормальная семья мне уже не светит. Я сублимировала свои материнские инстинкты в Хогвартсе, пока не поняла, что чужие дети бесят меня неимоверно. А школе не нужен второй «профессор Снейп», ненавидящий всех и вся. И я ушла оттуда.
Мы сошлись с тобой, когда мне стукнуло тридцать.
Моя чудесная девочка, мне было тридцать, и я была пуста, как треснувшая чашка, брошенная в пустыне, где никогда не было дождей.
И ты стала моим ливнем.
В общем, у каждого из нас свои тараканы. Те мои, что связаны с Беллой — плотоядные. Их лучше не трогать. Но я знаю про них.
Знать вообще очень важно. И осознать.
Когда по улице мне навстречу идёт красивая парочка, как вы думаете, на кого я смотрю в первую очередь? Ну да, правильно.
Я не знаю, что чувствует мужчина, когда смотрит на понравившуюся девушку. Может быть, это что-то принципиально уникальное. И естественное, не то, что мои извращённые порывы. Но я знаю только то, что чувствую сама.
Желание прикасаться.
Пробовать на вкус гладкую кожу губ, шеи, ключиц…
Провести руками вдоль тела, крепко прижимая к коже ладони.
Обнимать за тонкую талию и прижимать так крепко, чтобы поняла — моя!
Мне кажется — это нормально. А мама говорит: виноват отец.
Когда мне было шесть, он ушёл из семьи к другой женщине. А мама так нервничала из-за этого, что у неё случился выкидыш. Она и не знала, что беременна, пока не потеряла ребёнка. Отец устыдился и вернулся. Но дочери — то есть мне — уже была, оказывается, нанесена неизбывная моральная травма. И вот, мол, с тех пор-то я мужчинам и не доверяю.
Да нет же!
Я просто не воспринимаю их всерьёз.
А если принимаю, то как соперников или агрессоров. Допустить какого-то чужого парня в моё личное пространство очень тяжело. Мама утверждает, что это — военное наследие, что нужно лечиться. Но так ведь было всегда!
Помню, Джинни мне ещё на шестом курсе твердила, что увлечение Ханной Эббот — чистой воды самовнушение, а парням я не доверяю из-за Рона (он как раз крутил с Лав-Лав), а девчонки кажутся мне приемлемой альтернативой.
Много вы знаете девчонок, которые спят с подружками, потому что понравившийся им мальчик предпочёл другую? Я — нет. К сожалению.
Близкие ищут причины: психология, даже психиатрия, но тело ведь не обманешь! Оно знает свои желания, нужно только их отпустить. Спустить с поводка и снять строгий ошейник.
И ты понимаешь, что именно аромат женской кожи и волос притягивает и дурманит. Что на семинаре ты смотришь на симпатичную соседку и думаешь не о продвинутой трансфигурации, а о — пардон! — о её сиськах. О том, что у неё чувствительная кожа, и засосы, если поставить их на шее, долго не сойдут. Тебе интересно, краснеет ли она всем телом, когда смущается. И какой у неё голос, когда она стонет…
Ах-ах-ах, но это же точно самовнушение. Это пройдёт.
Именно так и говорил Джордж своей неверной жене, когда я помогала ей собирать вещи, и мы, уменьшив чемоданы и подхватив на руки засыпающую Адель, уходили в ночь. А он всё кричал, как она пожалеет, что выбрала меня. Что это блажь и что я вообще могу ей дать?
А хуже всего было, когда он спрашивал её: «Помнишь, что ты говорила мне в нашу первую ночь? Что обещала?»
Может быть, кто-то другой, уводя девушку из семьи, радуется своей победе над соперником. Я в тот момент думала о том, кто следующий уведёт её у меня.
Ведь предавший однажды…
Я всё понимаю, правда, я же Гермиона Грейнджер — «самая умная ведьма столетия». Я всё понимаю… но остановиться уже не могу. В моём болиде отказали тормоза, и я теперь могу только мчаться вперёд, не разбирая дороги и молясь всем богам, чтобы трасса впереди была пуста. Я поняла, в чём разница между тем, чтобы разбиться в одиночку, и разбить чужую жизнь.
Моя вина, только моя.
Джордж знал о нас. Знал и молчал. Он мог и дальше жить вот так — почти втроём. А, может, просто выжидал, пока Габриэль надоест со мной. Ему удавалось не воспринимать меня, как конкурента, ну а я так не смогла. Такая вот я эгоистка.
Когда я поставила Габи перед фактом: «Или я, или он!», то была почти стопроцентно уверена, что она выберет его. Или возмутится: «Почему я вообще должна выбирать?»
А ты не должна, любовь моя. Я просто давала тебе шанс уйти и разбить наконец моё сердце. Точнее, разорвать в клочки, ведь оно же — мышца.
Я ждала этого с самого начала нашего безумного романа. Ведь женщины никогда не щадили меня, так с чего же тебе вести себя иначе?
Да я и заслужила это — за то, что сама никогда не жалела мужчин.
Мы расстались с Роном, и я убедила себя, что нормальная семья мне уже не светит. Я сублимировала свои материнские инстинкты в Хогвартсе, пока не поняла, что чужие дети бесят меня неимоверно. А школе не нужен второй «профессор Снейп», ненавидящий всех и вся. И я ушла оттуда.
Мы сошлись с тобой, когда мне стукнуло тридцать.
Моя чудесная девочка, мне было тридцать, и я была пуста, как треснувшая чашка, брошенная в пустыне, где никогда не было дождей.
И ты стала моим ливнем.
Страница 3 из 4
