Фандом: Ориджиналы. Ведь я — печальный клоун, ведь моя боль — смешная боль…
Добавить в моё избранное
42 мин, 56 сек 9272
И тридцать три несчастья, чтобы была закваска для возвышенных страданий.
Я могу спать только наглотавшись снотворного. А потому часто коротаю ночи в «Мятной полуночи». И плевать на Бриджит, с пеной у рта требующей нас иметь товарный вид на двести процентов и горстями жрать таблетки.
«Типа, красота спасет мир? Красивая зависимость, ничего не скажешь»…
О'Нил думал, что говорит про секонал; на деле же, оказывается, — про себя любимого. Ну, по крайней мере, эти слова применимы к нему.
Итак, мне есть, чем заняться по ночам. Но где похоронить солнечные летние дни, я упорно не знаю. И они то ли застревают между тоненькими шелковыми ниточками, которыми я пытаюсь сшить неровные края пустоты в сердце, то ли утекают сквозь пальцы горстью бессмысленности… не знаю…
В общем, в таком вот убогом ритме катясь по наклонной, предпринимая тщетные попытки измерить жизнь часами и минутами, я докатился до двадцатых чисел августа. Точный день не назову, а уж хренову кучу часов не отсчитаю и подавно — туго у меня с математикой, туго.
Один из этих околотридцатых дней я встретил в Голден Гейт, оккупировав скамейку, с банкой пива в руке и капюшоном, надвинутым на глаза. Днем было примерно шестьдесят по Фаренгейту, сейчас же немного похолодало, а потому тоненькая ветровка не причиняла особых неудобств. Розовато-золотистые лучи закатного солнца назойливо лезли в глаза, а я, устав щуриться, то и дело дергаю за край капюшона, натягивая его чуть ли не на нос.
Мимо меня, как и вчера, и позавчера, и сто шестьдесят восемь часов назад, кусочками человечества проносится окружающий мир. Шумные компании студентов и обкуренные придурки с потерянным выражением лица; парочки, мозолящие глаза и вызывающие раздражение своим идиллическим, тошнотворно-влюбленным видом.
«Ты бы и сам не прочь выгуливать Синеглазку под ручку! Скажешь, вру?»
Разумеется, я послал Шона на хуй. Но слова-то не пошлешь следом. Только если по смс…
Хотел бы. Да вот только Алфи это не нужно. Ему, судя по всему, вообще никто не нужен…
А как же Блэкстоун?
А Блэкстоуну тоже никто не нужен. Парадокс. Может быть, поэтому между ними когда-то возникло это… взаимное притяжение? Ну, типа, минус на минус дает плюс, или как-то так… Впрочем, какая теперь разница? Алфи исчез, Винсент — тоже.
Все такое яркое, живое… Словно бы кривое зеркало из сказки отражает состояние души. Хочется курить и рвать между пальцами кусочек мягкой фольги, вытащенный из сигаретной пачки. Нервы, нервы, нервы… Слишком мало счастья и мозгов. Хочется побиться головой о дощатую поверхность скамейки и, горестно подвывая от безысходности, пойти топиться в заливе… идти-то до него как раз минут десять, если в обход и потом в сторону Грейт Хайвэй…
Как вижу, кто-то меня уже опередил — правда, утопились эти ребята неудачно, раз уж до сих пор живы. Все с интересом косились на парочку оживленно переговаривающихся, промокших до последней нитки субъектов.
— … совсем уже сбрендил, маразматик?! — донесся до меня возмущенный голос одного из них.
Этот голос… Эти интонации…
«Помешательство прогрессирует, Тори», — так я подумал, смотря на этого парня. Остановившись где-то футах в двадцати от меня, он с остервенением скрутил в жгут длинные волосы, выжимая из них воду.
Ошибки быть не могло. Субтильный, длинноволосый, с красивым голосом и фирменными раздраженными интонациями, звучащими в этом голосе. Алфи… Алфи, черт бы тебя побрал!
Отражение в кривом зеркале начало выцветать, мало-помалу приближаясь к истине.
— Поверь, это вышло совершенно случайно! — не слишком-то трудясь сдерживать смех, отозвался его спутник. Я в прострации разглядывал прямой силуэт парня… о нет — мужчины, замершего рядом с Алфи. Сильные руки, рельеф торса бросается в глаза благодаря облепившей его мокрой футболке; короткие темные волосы, успевшие уже подсохнуть и находящиеся в диком беспорядке… Этот человек был так ощутимо знаком, что в моей голове промелькнул стройный ряд ассоциаций: нахальная усмешка, недобрый взгляд сверкающих темных глаз, галстук, свободно болтающийся на шее…
Святая, вашу ж мать, Мария… Это же Блэкстоун. Помяни черта, называется.
И все сразу встало на свои места.
— Да ладно тебе! Водичка что надо!
— Я уже понял, ага. Наглотался по самое дальше некуда. Приобщился, так сказать, к подводному миру! — ядовито отозвался Алфи.
— Ну, из тебя бы вышла неплохая русалочка, — все еще посмеиваясь сказал Блэкстоун.
Черт возьми… Он что, столкнул его с причала?! Идио-о-от! Да Синеглазка утонет даже в лягушатнике, я уж не говорю про восьмифутовую глубину!
— Ага, щас. Только отращу жабры и выясню цены на подводную недвижимость, — с недовольным видом Алфи ощупал свои волосы, спутавшиеся в нечто жуткообразное. Редкое утро с ним обходилось без похожего зрелища…
Я могу спать только наглотавшись снотворного. А потому часто коротаю ночи в «Мятной полуночи». И плевать на Бриджит, с пеной у рта требующей нас иметь товарный вид на двести процентов и горстями жрать таблетки.
«Типа, красота спасет мир? Красивая зависимость, ничего не скажешь»…
О'Нил думал, что говорит про секонал; на деле же, оказывается, — про себя любимого. Ну, по крайней мере, эти слова применимы к нему.
Итак, мне есть, чем заняться по ночам. Но где похоронить солнечные летние дни, я упорно не знаю. И они то ли застревают между тоненькими шелковыми ниточками, которыми я пытаюсь сшить неровные края пустоты в сердце, то ли утекают сквозь пальцы горстью бессмысленности… не знаю…
В общем, в таком вот убогом ритме катясь по наклонной, предпринимая тщетные попытки измерить жизнь часами и минутами, я докатился до двадцатых чисел августа. Точный день не назову, а уж хренову кучу часов не отсчитаю и подавно — туго у меня с математикой, туго.
Один из этих околотридцатых дней я встретил в Голден Гейт, оккупировав скамейку, с банкой пива в руке и капюшоном, надвинутым на глаза. Днем было примерно шестьдесят по Фаренгейту, сейчас же немного похолодало, а потому тоненькая ветровка не причиняла особых неудобств. Розовато-золотистые лучи закатного солнца назойливо лезли в глаза, а я, устав щуриться, то и дело дергаю за край капюшона, натягивая его чуть ли не на нос.
Мимо меня, как и вчера, и позавчера, и сто шестьдесят восемь часов назад, кусочками человечества проносится окружающий мир. Шумные компании студентов и обкуренные придурки с потерянным выражением лица; парочки, мозолящие глаза и вызывающие раздражение своим идиллическим, тошнотворно-влюбленным видом.
«Ты бы и сам не прочь выгуливать Синеглазку под ручку! Скажешь, вру?»
Разумеется, я послал Шона на хуй. Но слова-то не пошлешь следом. Только если по смс…
Хотел бы. Да вот только Алфи это не нужно. Ему, судя по всему, вообще никто не нужен…
А как же Блэкстоун?
А Блэкстоуну тоже никто не нужен. Парадокс. Может быть, поэтому между ними когда-то возникло это… взаимное притяжение? Ну, типа, минус на минус дает плюс, или как-то так… Впрочем, какая теперь разница? Алфи исчез, Винсент — тоже.
Все такое яркое, живое… Словно бы кривое зеркало из сказки отражает состояние души. Хочется курить и рвать между пальцами кусочек мягкой фольги, вытащенный из сигаретной пачки. Нервы, нервы, нервы… Слишком мало счастья и мозгов. Хочется побиться головой о дощатую поверхность скамейки и, горестно подвывая от безысходности, пойти топиться в заливе… идти-то до него как раз минут десять, если в обход и потом в сторону Грейт Хайвэй…
Как вижу, кто-то меня уже опередил — правда, утопились эти ребята неудачно, раз уж до сих пор живы. Все с интересом косились на парочку оживленно переговаривающихся, промокших до последней нитки субъектов.
— … совсем уже сбрендил, маразматик?! — донесся до меня возмущенный голос одного из них.
Этот голос… Эти интонации…
«Помешательство прогрессирует, Тори», — так я подумал, смотря на этого парня. Остановившись где-то футах в двадцати от меня, он с остервенением скрутил в жгут длинные волосы, выжимая из них воду.
Ошибки быть не могло. Субтильный, длинноволосый, с красивым голосом и фирменными раздраженными интонациями, звучащими в этом голосе. Алфи… Алфи, черт бы тебя побрал!
Отражение в кривом зеркале начало выцветать, мало-помалу приближаясь к истине.
— Поверь, это вышло совершенно случайно! — не слишком-то трудясь сдерживать смех, отозвался его спутник. Я в прострации разглядывал прямой силуэт парня… о нет — мужчины, замершего рядом с Алфи. Сильные руки, рельеф торса бросается в глаза благодаря облепившей его мокрой футболке; короткие темные волосы, успевшие уже подсохнуть и находящиеся в диком беспорядке… Этот человек был так ощутимо знаком, что в моей голове промелькнул стройный ряд ассоциаций: нахальная усмешка, недобрый взгляд сверкающих темных глаз, галстук, свободно болтающийся на шее…
Святая, вашу ж мать, Мария… Это же Блэкстоун. Помяни черта, называется.
И все сразу встало на свои места.
— Да ладно тебе! Водичка что надо!
— Я уже понял, ага. Наглотался по самое дальше некуда. Приобщился, так сказать, к подводному миру! — ядовито отозвался Алфи.
— Ну, из тебя бы вышла неплохая русалочка, — все еще посмеиваясь сказал Блэкстоун.
Черт возьми… Он что, столкнул его с причала?! Идио-о-от! Да Синеглазка утонет даже в лягушатнике, я уж не говорю про восьмифутовую глубину!
— Ага, щас. Только отращу жабры и выясню цены на подводную недвижимость, — с недовольным видом Алфи ощупал свои волосы, спутавшиеся в нечто жуткообразное. Редкое утро с ним обходилось без похожего зрелища…
Страница 4 из 12
