Фандом: Ориджиналы. Ведь я — печальный клоун, ведь моя боль — смешная боль…
Добавить в моё избранное
42 мин, 56 сек 9278
Я закатил глаза, пытаясь вспомнить вчерашний вечер. Отчетливо вспоминалась только беседа с Тейлором.
— Боже, я с тобой пил, — пробормотал я недовольно. Ответом мне было насмешливое фырканье.
Угу… мы задумали весело провести вечер. Шон задумал, а я был всеми руками «за» — не все же страдать под толстыми старикашками и одиноко дрочить на Алфи в силу отсутствия последнего?
Потом мы почему-то поехали ко мне. На такси. И чуть не довели таксиста до инфаркта… обжиманиями на заднем сиденье?! О нет. Сейчас инфаркт случится у меня!
— Я с тобой еще и целовался!
— А я — с тобой. Как видишь, еще не перерезал себе горло твоим бритвенным станком.
— А дальше… — я сел на постели. И тут же рухнул обратно, когда поясницу прострелило противной, ноющей болью.
Блядь, нет! Не может этого быть!
— О, нет. Нет! Нет, нет, нет! Я с тобой не трахался, ни в коем случае!
Шон промолчал. Я с остервенением вцепился в край одеяла, сжав так, что стало больно.
— Ты сам попросил, — нерешительно сообщил Шон, когда тишина стала совсем уж неуютной.
— Что?! Я не мог попросить о таком тебя!
— Но ты же это сделал! — рявкнул он раздраженно. — Зачем мне врать-то, придумай причину! Придурок… мать твою, да что я здесь до сих пор делаю?
— Вот уж не знаю! — игнорируя неприятные ощущения, я встал, взглядом пытаясь пропилить дырку в его физиономии. Шон упорно щурился в ответ, скрестив руки на груди.
— Ты, наверное, жутко доволен собой, — цежу сквозь зубы, занятый поиском какой-либо одежды в комнате. Уточнения тут не нужны, само собой — я был бы крайне умилен иронией ситуации, окажись я сверху, а не снизу.
— Я собой доволен почти всегда, — без особой уверенности отрезал Шон, — но мне не нужно лишний раз заниматься самоутверждением — тем более за счет того, что я поимел пьяного в доску придурка, который меня терпеть не может.
— Да мне на тебя вообще похуй! — воскликнул я, пытаясь влезть в джинсы и при этом не рухнуть на пол. Вроде бы и правду сказал, а прозвучало как-то невпопад…
— А тебе на всех похуй. Кроме себя самого. И Алфи — но это уже как следствие.
— Какое тебе дело?! — не выдержав, повышаю голос. Связки отзываются слабым протестом в виде легкого хрипа. — Не нужно меня жалеть, не нужно корчить из себя мать Терезу только потому, что я немного порыдал у тебя на плече и позволил себя трахнуть!
— Послушай-ка, милый! Давай начнем с того, что ни черта ты мне не позволял! — в несколько широких шагов Шон оказался рядом, замерев в паре футов от меня. — Я тебя не жалел. И жалеть не собираюсь — ты этого просто недостоин, гребаный эгоцентричный мальчик с парой пинт розовых соплей вместо мозгов! Ты гей, я в курсе, ага… Но, черт возьми, будь хоть немного мужиком, перестань оплакивать свою великую неразделенную любовь, словно какая-то истеричная девка, — он покачал головой. — Тебе не нужна жалость? Так перестань жалеть себя сам! Ходишь тут с видом выброшенного на улицу щенка, все ждешь, когда хозяин вспомнит про тебя.
С этими словами Шон прошел в холл, уже на ходу бросив:
— Вот только нахрена Алфи нужна такая глупая девочка? Можешь ждать и дальше. И жалей, жалей себя старательно — у тебя отлично получается!
Громко хлопнула дверь. Я стоял столбом возле кровати, с пальцами, словно бы прилипшими к пуговице джинсов; с тупой, не имеющей четких мыслей и очертаний ненавистью, больно отдающейся в области грудины. А в голове все то же похмелье, взывающее ко мне гудением проржавевших водопроводных труб.
Не зная, куда себя деть, иду на кухню. Там я обнаружил две кофейные чашки; одна была пустая, другая — полная и еще очень теплая на ощупь, почти горячая. Мне даже стало немного стыдно за то, что я так грубо себя с ним повел.
Алфи мог триста раз заявить, что мы не парочка… Зато он всегда готовит кофе. Вкусный, да…
Я все никак не мог сделать глоток. Мне почему-то сложно было выпить кофе, приготовленный не им…
И снова хождение по мукам — от улицы до улицы, от порога к порогу. Исчезла необходимость считать дни часами и минутами — все это безобразие слиплось в большой снежный ком, катящийся куда-то в неизвестность; что-то, похожее на лето, превратилось во что-то, похожее на осень. Нигде и никогда я не чувствовал ощущения своего места; теперь же меня и вовсе швыряло из стороны в сторону, как обрывок газеты несет порой в сточную канаву.
Я только пью, мешаю психоделики с секоналом в весьма загадочных сочетаниях, ржу как идиот, а потом плачу — тоже, в принципе, как идиот. Кого-то трахаю, кому-то даю, перед кем-то опускаюсь на колени; все это делаю, уже не разбираясь — где и с кем, а главное: зачем?
Действительно: зачем? Чтобы кончить? Но кончить я всегда могу и в гордом одиночестве. Кончить, до крови и онемения закусывая губу, чтобы удержать чужое имя, под видом стона рвущееся с языка.
— Боже, я с тобой пил, — пробормотал я недовольно. Ответом мне было насмешливое фырканье.
Угу… мы задумали весело провести вечер. Шон задумал, а я был всеми руками «за» — не все же страдать под толстыми старикашками и одиноко дрочить на Алфи в силу отсутствия последнего?
Потом мы почему-то поехали ко мне. На такси. И чуть не довели таксиста до инфаркта… обжиманиями на заднем сиденье?! О нет. Сейчас инфаркт случится у меня!
— Я с тобой еще и целовался!
— А я — с тобой. Как видишь, еще не перерезал себе горло твоим бритвенным станком.
— А дальше… — я сел на постели. И тут же рухнул обратно, когда поясницу прострелило противной, ноющей болью.
Блядь, нет! Не может этого быть!
— О, нет. Нет! Нет, нет, нет! Я с тобой не трахался, ни в коем случае!
Шон промолчал. Я с остервенением вцепился в край одеяла, сжав так, что стало больно.
— Ты сам попросил, — нерешительно сообщил Шон, когда тишина стала совсем уж неуютной.
— Что?! Я не мог попросить о таком тебя!
— Но ты же это сделал! — рявкнул он раздраженно. — Зачем мне врать-то, придумай причину! Придурок… мать твою, да что я здесь до сих пор делаю?
— Вот уж не знаю! — игнорируя неприятные ощущения, я встал, взглядом пытаясь пропилить дырку в его физиономии. Шон упорно щурился в ответ, скрестив руки на груди.
— Ты, наверное, жутко доволен собой, — цежу сквозь зубы, занятый поиском какой-либо одежды в комнате. Уточнения тут не нужны, само собой — я был бы крайне умилен иронией ситуации, окажись я сверху, а не снизу.
— Я собой доволен почти всегда, — без особой уверенности отрезал Шон, — но мне не нужно лишний раз заниматься самоутверждением — тем более за счет того, что я поимел пьяного в доску придурка, который меня терпеть не может.
— Да мне на тебя вообще похуй! — воскликнул я, пытаясь влезть в джинсы и при этом не рухнуть на пол. Вроде бы и правду сказал, а прозвучало как-то невпопад…
— А тебе на всех похуй. Кроме себя самого. И Алфи — но это уже как следствие.
— Какое тебе дело?! — не выдержав, повышаю голос. Связки отзываются слабым протестом в виде легкого хрипа. — Не нужно меня жалеть, не нужно корчить из себя мать Терезу только потому, что я немного порыдал у тебя на плече и позволил себя трахнуть!
— Послушай-ка, милый! Давай начнем с того, что ни черта ты мне не позволял! — в несколько широких шагов Шон оказался рядом, замерев в паре футов от меня. — Я тебя не жалел. И жалеть не собираюсь — ты этого просто недостоин, гребаный эгоцентричный мальчик с парой пинт розовых соплей вместо мозгов! Ты гей, я в курсе, ага… Но, черт возьми, будь хоть немного мужиком, перестань оплакивать свою великую неразделенную любовь, словно какая-то истеричная девка, — он покачал головой. — Тебе не нужна жалость? Так перестань жалеть себя сам! Ходишь тут с видом выброшенного на улицу щенка, все ждешь, когда хозяин вспомнит про тебя.
С этими словами Шон прошел в холл, уже на ходу бросив:
— Вот только нахрена Алфи нужна такая глупая девочка? Можешь ждать и дальше. И жалей, жалей себя старательно — у тебя отлично получается!
Громко хлопнула дверь. Я стоял столбом возле кровати, с пальцами, словно бы прилипшими к пуговице джинсов; с тупой, не имеющей четких мыслей и очертаний ненавистью, больно отдающейся в области грудины. А в голове все то же похмелье, взывающее ко мне гудением проржавевших водопроводных труб.
Не зная, куда себя деть, иду на кухню. Там я обнаружил две кофейные чашки; одна была пустая, другая — полная и еще очень теплая на ощупь, почти горячая. Мне даже стало немного стыдно за то, что я так грубо себя с ним повел.
Алфи мог триста раз заявить, что мы не парочка… Зато он всегда готовит кофе. Вкусный, да…
Я все никак не мог сделать глоток. Мне почему-то сложно было выпить кофе, приготовленный не им…
И снова хождение по мукам — от улицы до улицы, от порога к порогу. Исчезла необходимость считать дни часами и минутами — все это безобразие слиплось в большой снежный ком, катящийся куда-то в неизвестность; что-то, похожее на лето, превратилось во что-то, похожее на осень. Нигде и никогда я не чувствовал ощущения своего места; теперь же меня и вовсе швыряло из стороны в сторону, как обрывок газеты несет порой в сточную канаву.
Я только пью, мешаю психоделики с секоналом в весьма загадочных сочетаниях, ржу как идиот, а потом плачу — тоже, в принципе, как идиот. Кого-то трахаю, кому-то даю, перед кем-то опускаюсь на колени; все это делаю, уже не разбираясь — где и с кем, а главное: зачем?
Действительно: зачем? Чтобы кончить? Но кончить я всегда могу и в гордом одиночестве. Кончить, до крови и онемения закусывая губу, чтобы удержать чужое имя, под видом стона рвущееся с языка.
Страница 7 из 12
