Фандом: Ориджиналы. Ведь я — печальный клоун, ведь моя боль — смешная боль…
Добавить в моё избранное
42 мин, 56 сек 9279
Кончить, представляя чужие пальцы, сжимающие мой член, скользящие по нему вверх-вниз, вверх-вниз…
Не должен думать о нем… Но хочу, хочу, хочу его!
Всего его хочу. Всего Алфи… чтобы он принадлежал лишь мне, был весь мой. Только мой, и ничей больше.
Моя жизнь не зависит от меня самого — только от одного человека.
Тебе должно быть противно, Тори.
И мне противно. Честно. В перерыве между отходняком и новым трипом мне чертовски противно. Но я ничего не могу изменить.
Почему-то мне часто снится Тихуана, какие-то моменты, малозначительные детали из прошлой жизни. Моя прошлая жизнь… Это почему-то так плотно засело у меня в голове, что в какой-то момент я просто сорвался…
Звонил я Бридж уже из автобуса.
Тетушка Элена встретила меня вполне радушно. Мда… Еще бы ей не радоваться, я ведь постоянно пересылаю им с матерью деньги. Больше же некому — я в семье единственный мужчина, даром что нервный педик с сережками в ушах. Ну, на данный момент сережки пришлось снять, ибо в нашем квартале драгоценности могут конфисковать вместе с конечностями…
Элена, в отличие от Белл, никогда не была красавицей, так что в большой и светлой любви за двадцать баксов не особо преуспела, и работала в парикмахерской. Только ее усилиями я и не сгинул в темном переулочке еще раньше, чем пошел в начальную школу. Белл в ту пору была нарасхват, так что времени на присмотр за сыном у нее особо не было. Я в раннем детстве даже не понимал, что моя мама — она, а не Элена.
— Какой ты стал взрослый! — раз, наверное, в шестой воскликнула Элена, возясь с заваркой и чайником. — И красивый! Нет, ты, конечно всегда был такой хорошенький, но сейчас и вовсе красавец!
— Ты меня смущаешь, — фыркнул я, собирая порядком отросшие за год волосы в пучок, чтобы они не падали на лицо. — Мне порой кажется, что ты бы говорила тоже самое, будь я жутким уродом.
— И говорила бы. Я же женщина! — она засмеялась, отчего морщинки в уголках глаз обозначились особенно четко. — Ты же ни черта не смыслишь в женщинах, племянничек!
— И слава Богу, я же гей, — я тоже засмеялся. В этой маленькой, скудно обставленной квартирке я почувствовал себя так расслабленно, как уже многие месяцы не чувствовал.
— Как ты там хоть? — Элена поставила передо мной чашку с крепким, почти черным чаем.
— Я? Да нормально… — не вижу смысла загружать тетушку своими проблемами — она принимает все слишком близко к сердцу. — У меня все хорошо, хоть и несколько… однообразно.
А между строк она прекрасно умеет читать.
— Бросал бы ты это дело. Неужели ты как Изабелла, до старости собрался собой торговать?
— Да не получится, — я усмехнулся. — Большой город. Там не пользуются спросом старые задницы.
— И что тогда будешь делать потом?
— Понятия не имею, — признался я. И Элене, и себе признался. Я не знаю…
Она тяжело вздохнула, нервно теребя хлопчатобумажную салфетку, лежащую на столе.
— Пошел бы ты учиться, Вики. Теперь у тебя есть такая возможность, верно?
— Универ? — я недоверчиво нахмурился. — Деньги-то у меня есть, да вот кому я там нужен, безмозглый мальчик из борделя?
Я же не Алфи, который даже самоуверенного мсье Бернарда мог задавить интеллектом. В университете-то учиться надо, а не только за него платить… вроде.
— Печально, что ты не хочешь даже попробовать…
Печально. У меня везде печально, куда ни плюнь.
— Попробовать я всегда могу, — ободрил я ее. Элена слабо улыбнулась.
— Ты никогда не хотел учиться, маленький засранец.
— Приласкала, — я покачал головой, прихлебывая чай.
Ночью, когда Элена легла спать, я сидел на низком подоконнике в своей крошечной комнате и курил, разглядывая то безлюдную улицу, то выцветшие, местами стершиеся чуть ли не до голых стен, бежевые обои, кажущиеся грязно-серыми в тусклом свете ночника. Недавно я снова начал курить, хотя два года назад бросил — Алфи не переваривал, когда от меня несло табаком; он сам никогда не курил и начинать не собирался.
Как ни странно, думать об Алфи мне сейчас хотелось меньше всего. Наверное, это потому, что я сейчас вернулся к той части своей жизни, на которую он не наложил отпечаток себя… И это неожиданно приятно — не думать о нем.
Не думать о нем постоянно…
Белл вернулась ближе к часу ночи, выдернув меня из этого расслабленного оцепенения.
— Сто лет не приезжал — и тут вдруг объявился! — воскликнула она, когда с обниманием и пачканием моего лица пунцовой помадой было покончено.
— Тихо ты, — засмеялся я. — Тетушку разбудишь.
Она отступила на шаг, с интересом оглядывая меня.
— Боже мой, как же ты вымахал! Какой красавец!
— Вы с Эленой один и тот же текст разучивали?
— Вредина. Дай мамаше порадоваться!
Не должен думать о нем… Но хочу, хочу, хочу его!
Всего его хочу. Всего Алфи… чтобы он принадлежал лишь мне, был весь мой. Только мой, и ничей больше.
Моя жизнь не зависит от меня самого — только от одного человека.
Тебе должно быть противно, Тори.
И мне противно. Честно. В перерыве между отходняком и новым трипом мне чертовски противно. Но я ничего не могу изменить.
Почему-то мне часто снится Тихуана, какие-то моменты, малозначительные детали из прошлой жизни. Моя прошлая жизнь… Это почему-то так плотно засело у меня в голове, что в какой-то момент я просто сорвался…
Звонил я Бридж уже из автобуса.
Тетушка Элена встретила меня вполне радушно. Мда… Еще бы ей не радоваться, я ведь постоянно пересылаю им с матерью деньги. Больше же некому — я в семье единственный мужчина, даром что нервный педик с сережками в ушах. Ну, на данный момент сережки пришлось снять, ибо в нашем квартале драгоценности могут конфисковать вместе с конечностями…
Элена, в отличие от Белл, никогда не была красавицей, так что в большой и светлой любви за двадцать баксов не особо преуспела, и работала в парикмахерской. Только ее усилиями я и не сгинул в темном переулочке еще раньше, чем пошел в начальную школу. Белл в ту пору была нарасхват, так что времени на присмотр за сыном у нее особо не было. Я в раннем детстве даже не понимал, что моя мама — она, а не Элена.
— Какой ты стал взрослый! — раз, наверное, в шестой воскликнула Элена, возясь с заваркой и чайником. — И красивый! Нет, ты, конечно всегда был такой хорошенький, но сейчас и вовсе красавец!
— Ты меня смущаешь, — фыркнул я, собирая порядком отросшие за год волосы в пучок, чтобы они не падали на лицо. — Мне порой кажется, что ты бы говорила тоже самое, будь я жутким уродом.
— И говорила бы. Я же женщина! — она засмеялась, отчего морщинки в уголках глаз обозначились особенно четко. — Ты же ни черта не смыслишь в женщинах, племянничек!
— И слава Богу, я же гей, — я тоже засмеялся. В этой маленькой, скудно обставленной квартирке я почувствовал себя так расслабленно, как уже многие месяцы не чувствовал.
— Как ты там хоть? — Элена поставила передо мной чашку с крепким, почти черным чаем.
— Я? Да нормально… — не вижу смысла загружать тетушку своими проблемами — она принимает все слишком близко к сердцу. — У меня все хорошо, хоть и несколько… однообразно.
А между строк она прекрасно умеет читать.
— Бросал бы ты это дело. Неужели ты как Изабелла, до старости собрался собой торговать?
— Да не получится, — я усмехнулся. — Большой город. Там не пользуются спросом старые задницы.
— И что тогда будешь делать потом?
— Понятия не имею, — признался я. И Элене, и себе признался. Я не знаю…
Она тяжело вздохнула, нервно теребя хлопчатобумажную салфетку, лежащую на столе.
— Пошел бы ты учиться, Вики. Теперь у тебя есть такая возможность, верно?
— Универ? — я недоверчиво нахмурился. — Деньги-то у меня есть, да вот кому я там нужен, безмозглый мальчик из борделя?
Я же не Алфи, который даже самоуверенного мсье Бернарда мог задавить интеллектом. В университете-то учиться надо, а не только за него платить… вроде.
— Печально, что ты не хочешь даже попробовать…
Печально. У меня везде печально, куда ни плюнь.
— Попробовать я всегда могу, — ободрил я ее. Элена слабо улыбнулась.
— Ты никогда не хотел учиться, маленький засранец.
— Приласкала, — я покачал головой, прихлебывая чай.
Ночью, когда Элена легла спать, я сидел на низком подоконнике в своей крошечной комнате и курил, разглядывая то безлюдную улицу, то выцветшие, местами стершиеся чуть ли не до голых стен, бежевые обои, кажущиеся грязно-серыми в тусклом свете ночника. Недавно я снова начал курить, хотя два года назад бросил — Алфи не переваривал, когда от меня несло табаком; он сам никогда не курил и начинать не собирался.
Как ни странно, думать об Алфи мне сейчас хотелось меньше всего. Наверное, это потому, что я сейчас вернулся к той части своей жизни, на которую он не наложил отпечаток себя… И это неожиданно приятно — не думать о нем.
Не думать о нем постоянно…
Белл вернулась ближе к часу ночи, выдернув меня из этого расслабленного оцепенения.
— Сто лет не приезжал — и тут вдруг объявился! — воскликнула она, когда с обниманием и пачканием моего лица пунцовой помадой было покончено.
— Тихо ты, — засмеялся я. — Тетушку разбудишь.
Она отступила на шаг, с интересом оглядывая меня.
— Боже мой, как же ты вымахал! Какой красавец!
— Вы с Эленой один и тот же текст разучивали?
— Вредина. Дай мамаше порадоваться!
Страница 8 из 12
