О мнительности и неожиданных подарках

А ты не вспоминал. Ты начал обучение в Академии, и по несвойственной тебе прилежности я понял, что будущая профессия тебе не по душе. Но гриффиндорское упрямство надело шоры тебе на глаза и не позволяло оглядеться и задуматься.

И я молчал. Из природной ли вредности: выбрал — учись, из страха ли показаться старым вечно всем недовольным ворчуном, но я ни слова не говорил тебе, лишь наблюдал, как все чаще портится твое настроение при взгляде на кипу книг, как ты накладываешь чары Невидимости на себя и метлу и взмываешь в небо, стараясь улететь от проблем.

Я терзал тебя каждую ночь, словно пытался удержать, привязать к себе, пометить собой, прорасти в тебя, шепча: «Мой! Только мой, никому не отдам!» Мне казалось, ты был не против.

Это огромное заблуждение. Человек ничей. Он свой собственный. И если захочет уйти, никто и ничто не сможет его удержать.

Конечно, я сам виноват. Слишком открылся. Сто четырнадцать дней счастья сделали свое дело, и я бесшабашно подставил мягкое брюхо. А когда по брюху сапогом — это больно, знаешь?

Я отлично помню момент, когда ты сломался окончательно. Двадцать четвертое ноября, прошел ровно месяц с того дня. Нас пригласили на празднование помолвки Драко и Астории, ты не хотел идти в мэнор, я читал это нежелание в твоих глазах и снова ничего не сделал. А мог бы предложить тебе остаться дома. Но ты втемяшил в свою геройскую голову, что мы должны появляться вместе на подобных мероприятиях, мы же пара.

Были.

Ты откровенно скучал, естественно, тебя не интересовала светская беседа и матримониальные планы собравшихся. А потом Люциус показал занятную головоломку, доставленную из Китая, и попросил моего совета. Безделушку окружали семь степеней защиты, и мы азартно рассуждали о способах их взлома. Я с удовольствием спорил с Люциусом, пока не увидел твое лицо. Ты пристально смотрел на меня и хмурил брови, и я остро пожалел, что не могу вломиться в твое сознание и узнать, о чем ты думаешь. Ты отвернулся, оставив меня с четким пониманием, что это конец.

Дома я даже не пытался вызвать тебя на разговор — зачем слова, если все понятно и без них? Твое «не гормоны и не ответственность» растаяло, стоило тебе влиться в нормальную жизнь без смертельной опасности, когда под ногами лежат все дороги, надо лишь выбрать нужную и оставить позади балласт в виде старого зануды, только и умеющего, что рассуждать о Темной магии.

Но я не понимаю одного — зачем ты опустился до измены? Где же твоя храбрость, мой мальчик? Мог бы сказать: «Северус, ты мне больше не нужен». Коротко и ясно, но ты предпочел избегать прямого объяснения, выдумывая нелепые предлоги, чтобы как можно дольше не появляться дома вечерами.

Мне следовало уйти сразу, после первой лжи, но я решил дать тебе второй шанс, потом третий, обманывая себя, убеждая, что еще не все потеряно. Во мне плескалось солнце наших каникул, и оно упорно не хотело меркнуть.

А потом ты начал приносить запахи чужого дома с нотами дорогого табака. Тогда я перестал спать в нашей постели, хотя она давно превратилась просто в кровать. Под каким-то предлогом я перебрался в спальню Регулуса, хотя надо было бежать. Ты смотрел виновато, но не пытался удержать. Надеялся, что я сам пойму? Понял. Принял к сведению.

Последнюю неделю ты задерживался все дольше, а сегодня не пришел совсем. Я втихаря поставил сигналку на нашу бывшую спальню и всю ночь напрасно ждал.

Я избавляю тебя от необходимости проживать со мной под одной крышей. Проведи Рождество со своим новым любовником, а я устал унижаться.

Жаль, что нельзя аппарировать прямо из комнаты. Я сам ставил защиту на дом и сейчас слишком муторно ее взламывать, проще уйти через камин. Я спускаюсь по лестнице, по-стариковски волоча ноги, и замираю на последней ступеньке.

Ты спишь в гостиной на диване. Не раздевшись — на тебе алая мантия студента Академии авроров и ботинки. Ты даже очки не снял и, если перевернешься на бок, оцарапаешь переносицу. Ты спишь очень крепко, и я против воли внимательно рассматриваю твое лицо, отмечая круги под глазами, словно ты бодрствовал несколько ночей подряд. Я мог бы поинтересоваться у Кричера, во сколько ты пришел, но не стану — какое мне теперь дело? Только в груди отчего-то больно.

Мне кажется, что если не смотреть на твое лицо, сделать решительный шаг к камину будет проще, и я перевожу взгляд на алую мантию, распахнувшуюся на груди, и замечаю пергамент, торчащий из внутреннего кармана.

Ну, пергамент. Подумаешь. Не иначе, записка от твоего нового любовника, предпочитающего элитный табак и народных героев. Или расписание. Или… да мало ли?

Я решительно отворачиваюсь и иду к камину. Но вредный червячок сомнения не дает покоя. Черт возьми, что я так зациклился на этом злосчастном пергаменте? А если…

А если это предсмертная записка? Или завещание? Или послание от шантажиста?