Предназначение

Когда я выравнивал ее, дабы предохранить от падения, услышал в коридоре быстрые шаги, и знакомый голос спросил:

— Можно к тебе, владыка?

— Прошу, матушка. Что потревожило вас?

— Записи, записи твои, лорд Арантир. Я не совсем закончила, но одно могу тебе сказать: часть реликвий нельзя более использовать. Они явно подверглись воздействию чужих рук. Проще говоря, переделаны они. Вижу знакомые предметы с новыми деталями, кои там вовсе без надобности.

— Переделаны? Но зачем? Изменить свойства?

— Да. Не только пользоваться — к ним и притрагиваться-то лишний раз не стоит, мало ли какая скверна на них. Возможно, что их просто худо чинили неуклюжие ремесленники или пытались по невежеству украсить, дабы продать подороже, но я сильно опасаюсь, что здесь был злой умысел…

— Благодарю вас, матушка, за своевременное предупреждение! Завтра я отправляюсь в Нар-Анкар на несколько дней и успею сообщить верным.

— Снова отбываешь, не успев вернуться? Ох, владыка Арантир… Храни тебя Асха, — грустно сказала мать Геральда.

— Я надеюсь на это, матушка…

Мать-наставница посмотрела на меня внимательно:

— Что произошло с тобою, лорд Арантир? Отчего такая печаль в душе твоей? Откройся мне хоть на этот раз, нельзя тебе уходить таким, погубишь себя, если утратишь связь свою с Асхой!

Мать Геральда не на шутку встревожилась, и я рассказал ей, не вдаваясь в подробности, о видении своем, а после того спросил:

— Скажите и вы мне, матушка, откровенностью ответьте на откровенность: если узрел великий Белкет Асху в определенном обличье, то значит ли это, что мое собственное видение нечисто, что чувства мои мешают мне, что сама Асха не желает мне показаться, считая недостойным?

Геральда покачала головой:

— Ох, лорд Арантир… Неужто из-за этого ты так мучишься?! До чего же сильна в тебе любовь к ней! Но узнай, владыка, то, о чем и сам догадываешься: непостижима до конца Асха, незрим ее истинный облик, все видят ее одинаково — как многорукое и многоликое божество за священной работой, и в то же время каждый по-своему. Тем немногим, кто сумел узреть ее, является она в понятных и близких образах, ибо любит нас и желает, чтобы мы ее познали, — так сказал мне однажды он. Все произошло, как должно, владыка, не терзай себя понапрасну сомнениями. Поистине ты избранный, раз удостоился чести видеть великий труд ее! — и с этими словами Геральда с неожиданным почтением поцеловала мне руку. — Ты достойный преемник Белкета, и я знаю, что не подведешь нас.

Наставница увидела на столе книги:

— Хм, уже насобирал хлебных крошек для мышонка нашего? Ладно уж, пусть учится, чему может. А все одно — дохляк… А ты отдохнул бы, мой мальчик. Завтра непростой день у тебя. В змеиную яму отправишься…

— Пожалуй, вы правы, матушка. Сейчас и прилягу, ухвачу пару часов для тела и духа.

— Увидимся, лорд Арантир, — наставница задержалась, отчего-то долго смотрела мне в глаза, а потом потрепала меня ласково по щеке, точно ребенка, и удалилась.

Я поставил защиту на вход в покои, дабы не застали меня в неподобающем виде, разоблачился, распустил волосы и устроился на узком ложе — телу моему был необходим отдых. В сей день ждал меня путь в Нар-Анкар, и не следовало отправляться туда, не дав себе передышки. Я закрыл глаза и предался размышлениям, стремясь использовать оставшееся время с толком. О многом думал я: о ликах Асхи, о Матиасе, о реликвиях Нар-Харада, о пророчестве, а более всего отчего-то о белокурой матери-наставнице. Мне вспомнились известные слова, кои произнесла она сегодня у ректора, и внезапно старое стихотворение наполнилось для меня новым смыслом:

Не тревожьте в ночи одинокую деву —

Не о вас, обреченная, плачет она

В бедном доме своем под раскидистым древом,

Никому не слышна, никому не видна.

Деве тысяча лет. Днями годы мелькают:

То чума налетит, то столица падет,

А она равнодушна. Не спит, не мечтает…

Дева все еще здесь. Дева все еще ждет.

Ждет — а вдруг он вернется, исполнив, что должно?

После стольких потерь, стольких горестных дней

Вдруг окажется: чудо на свете возможно —

Темной тенью былого он явится к ней?

Словно о матери Геральде были писаны в давние времена эти простенькие строки — может, оттого она и вспомнила их. Я знал, о ком до сих пор печалится она и не может утешиться. Для всех нас он и по сей день великая потеря.

Занял сердце иной — тот, что был помоложе,

Он сомнений не знал, был и честен, и смел,

На героя ее столь во многом похожий,

Со смирением принял печальный удел…

— Не скорби так тяжко, о великая Геральда, — обратился я к ней в духе своем, понимая ее чувства. — Я вернусь.