Фандом: Ориджиналы. Иногда даже самое захватывающее приключение с догонялками кролика вниз по кроличьей норе может закончиться очень печально…
Добавить в моё избранное
70 мин, 20 сек 16301
И осекся.
Этот вопрос он уже задавал, и тот прозвучал страшно и мертвенно знакомо.
Врач пожал плечами, пряча близорукие глаза от огненного взгляда дока.
— Одному Господу Богу известно, — ответил он печально. — То есть, конечно, мисс больна, тяжело больна, — поспешил объяснить врач, — но она может протянуть как год, так еще и много лет. При вашей смекалке, с вашими чудо-аппаратами, помогающими ей жить…
И он замолк. Неоконченная фраза уныло повисла в воздухе и док не вынес.
— Помогающими ей жить?! — горько воскликнул он. — По-вашему, это жизнь?! — он ткнул пальцем в сторону Алисы, играющей с котенком. — Она не может бегать, она не может играть… ни танцевать, ни посещать публичные увеселения… В таком состоянии, черт вас подери, она не сможет даже выйти замуж, если ей вдруг это взбредет в голову!
— А что вы от меня хотите, — взвился врач, вдруг побледнев от гнева, нацепив на нос очки и уставившись в раскрасневшееся от злости лицо дока. — На все воля Божья, а нам остается только молиться, верить и ждать! И прикладывать все усилия, чтобы…
— Чушь! Ерунда! — визжал док, брызжа слюной. — К дьяволу вашу веру! Чем она поможет мне, а?!
— Я не могу дать мисс нового, надежного сердца! Не мо-гу! В нем все дело! А вы можете?!
— Могу! — в запале выкрикнул док. — А вы сможете вставить его в грудь Алисы?!
Врач сардонически расхохотался, колыхаясь всем своим жирным телом.
— Даже если б я отважился на такую операцию, — едко парировал он, — мисс не пережила бы ее! Она не вынесла бы наркоза!
— А если бы вынесла? — док зло прищурился, и врач, понимая, что убитого горем отца сейчас не переубедишь и ничего ему не докажешь, лишь устало махнул рукой.
— Если вы придумаете, как обезопасить пациентку, — сухо и устало произнес он, — я к вашим услугам. Прощайте!
И он откланялся.
Док, взъерошенный, красный от ярости, остался стоять на дорожке.
Руки его тряслись от пережитого потрясения. Врач не озвучил этого прямо, но док и так понял — почувствовал то, что тот хотел сказать, но не посмел. Дни Алисы сочтены. Своими машинами док всего лишь поддерживает еле тлеющую искорку жизни в девочке, но та может погаснуть в любой момент. И этих долгих лет, о которых так торопливо говорил врач, стыдливо пряча глаза — их просто нет. Нет; возможно, нет и года… Алиса скоро должна умереть, дыхательная машина не сможет раздувать жизнь в ее измученном тельце слишком уж долго.
И тогда док останется один.
Один на один с вечностью, пустотой и тишиной, в которой растворилась сначала его жена, и куда сейчас шаг за шагом уходит его ненаглядная дочь, Алиса.
Пустота и тишина, черное нечто, конец всему.
Алиса после перенесенного приступа, после бреда и жара, едва не оборвавших ее жизнь, рассказывала о прекрасном свете и дельфинах, и док, вспоминая эти красивые, полные восторга рассказы, сердито топал ногой.
Нет никаких дельфинов. Нет света и путешествий, нет бесконечных берегов! Ничего нет! Нельзя поддаваться этой уловке умирающего разума, который таким образом хочет победить страх, подсластить горькую пилюлю умирания. Нельзя поддаваться манящему наваждению, которое ведет Алису в смерть, в пустоту… нельзя!
— Папа, ты сердишься на доктора?
— Что? А, нет, дорогая… мы просто спорили…
Док и не заметил, как очутился рядом с дочерью.
Ее лукавые глаза казались уставшими, в них мелькало какое-то неуловимое, до боли знакомое выражение, и у дока у самого защемило в груди, когда он вспомнил прощальные взгляды жены, уходившей так же трудно. Она тоже выглядела уставшей, она не хотела и не могла бороться…
— Тогда почему же ты кричал? — спросила Алиса, внимательно всматриваясь в лицо отца, у которого был абсолютно потерянный вид.
— Он говорил, — медленно произнес док, присаживаясь на низенькую скамеечку у ног Алисы, — он говорил…
Решение созрело у дока мгновенно, и оно было настолько ужасным, невозможным и фантастическим, что от страха дока снова окатило горячей волной, каждый нерв словно загорелся от адреналина, в голове вспыхнул огонь, сжигающий все остальные мысли, пожирающий реальность и оставляющий только дрожащее от боли «а вдруг получится?!»
Вдруг выйдет? Это единственный шанс, твердил горящий мозг, и тот уже не мог вытрясти эту горячечную, ненормальную мысль из головы, не мог избавиться от нее. Она захватила все его существо, поработила его, и он почувствовал себя послушной марионеткой, которой движут иные силы, а не собственная воля.
— Ну?
— Он сказал, — отважившись наконец, четко произнес док, — что я не смогу дать тебе новое сердце.
— Новое сердце? — рассмеялась Алиса. — К чему оно мне?
— Алиса, — док прямо посмотрел в глаза дочери, — твое сердце… оно теперь ни на что не годно.
Этот вопрос он уже задавал, и тот прозвучал страшно и мертвенно знакомо.
Врач пожал плечами, пряча близорукие глаза от огненного взгляда дока.
— Одному Господу Богу известно, — ответил он печально. — То есть, конечно, мисс больна, тяжело больна, — поспешил объяснить врач, — но она может протянуть как год, так еще и много лет. При вашей смекалке, с вашими чудо-аппаратами, помогающими ей жить…
И он замолк. Неоконченная фраза уныло повисла в воздухе и док не вынес.
— Помогающими ей жить?! — горько воскликнул он. — По-вашему, это жизнь?! — он ткнул пальцем в сторону Алисы, играющей с котенком. — Она не может бегать, она не может играть… ни танцевать, ни посещать публичные увеселения… В таком состоянии, черт вас подери, она не сможет даже выйти замуж, если ей вдруг это взбредет в голову!
— А что вы от меня хотите, — взвился врач, вдруг побледнев от гнева, нацепив на нос очки и уставившись в раскрасневшееся от злости лицо дока. — На все воля Божья, а нам остается только молиться, верить и ждать! И прикладывать все усилия, чтобы…
— Чушь! Ерунда! — визжал док, брызжа слюной. — К дьяволу вашу веру! Чем она поможет мне, а?!
— Я не могу дать мисс нового, надежного сердца! Не мо-гу! В нем все дело! А вы можете?!
— Могу! — в запале выкрикнул док. — А вы сможете вставить его в грудь Алисы?!
Врач сардонически расхохотался, колыхаясь всем своим жирным телом.
— Даже если б я отважился на такую операцию, — едко парировал он, — мисс не пережила бы ее! Она не вынесла бы наркоза!
— А если бы вынесла? — док зло прищурился, и врач, понимая, что убитого горем отца сейчас не переубедишь и ничего ему не докажешь, лишь устало махнул рукой.
— Если вы придумаете, как обезопасить пациентку, — сухо и устало произнес он, — я к вашим услугам. Прощайте!
И он откланялся.
Док, взъерошенный, красный от ярости, остался стоять на дорожке.
Руки его тряслись от пережитого потрясения. Врач не озвучил этого прямо, но док и так понял — почувствовал то, что тот хотел сказать, но не посмел. Дни Алисы сочтены. Своими машинами док всего лишь поддерживает еле тлеющую искорку жизни в девочке, но та может погаснуть в любой момент. И этих долгих лет, о которых так торопливо говорил врач, стыдливо пряча глаза — их просто нет. Нет; возможно, нет и года… Алиса скоро должна умереть, дыхательная машина не сможет раздувать жизнь в ее измученном тельце слишком уж долго.
И тогда док останется один.
Один на один с вечностью, пустотой и тишиной, в которой растворилась сначала его жена, и куда сейчас шаг за шагом уходит его ненаглядная дочь, Алиса.
Пустота и тишина, черное нечто, конец всему.
Алиса после перенесенного приступа, после бреда и жара, едва не оборвавших ее жизнь, рассказывала о прекрасном свете и дельфинах, и док, вспоминая эти красивые, полные восторга рассказы, сердито топал ногой.
Нет никаких дельфинов. Нет света и путешествий, нет бесконечных берегов! Ничего нет! Нельзя поддаваться этой уловке умирающего разума, который таким образом хочет победить страх, подсластить горькую пилюлю умирания. Нельзя поддаваться манящему наваждению, которое ведет Алису в смерть, в пустоту… нельзя!
— Папа, ты сердишься на доктора?
— Что? А, нет, дорогая… мы просто спорили…
Док и не заметил, как очутился рядом с дочерью.
Ее лукавые глаза казались уставшими, в них мелькало какое-то неуловимое, до боли знакомое выражение, и у дока у самого защемило в груди, когда он вспомнил прощальные взгляды жены, уходившей так же трудно. Она тоже выглядела уставшей, она не хотела и не могла бороться…
— Тогда почему же ты кричал? — спросила Алиса, внимательно всматриваясь в лицо отца, у которого был абсолютно потерянный вид.
— Он говорил, — медленно произнес док, присаживаясь на низенькую скамеечку у ног Алисы, — он говорил…
Решение созрело у дока мгновенно, и оно было настолько ужасным, невозможным и фантастическим, что от страха дока снова окатило горячей волной, каждый нерв словно загорелся от адреналина, в голове вспыхнул огонь, сжигающий все остальные мысли, пожирающий реальность и оставляющий только дрожащее от боли «а вдруг получится?!»
Вдруг выйдет? Это единственный шанс, твердил горящий мозг, и тот уже не мог вытрясти эту горячечную, ненормальную мысль из головы, не мог избавиться от нее. Она захватила все его существо, поработила его, и он почувствовал себя послушной марионеткой, которой движут иные силы, а не собственная воля.
— Ну?
— Он сказал, — отважившись наконец, четко произнес док, — что я не смогу дать тебе новое сердце.
— Новое сердце? — рассмеялась Алиса. — К чему оно мне?
— Алиса, — док прямо посмотрел в глаза дочери, — твое сердце… оно теперь ни на что не годно.
Страница 13 из 20
