Фандом: Ориджиналы. Иногда даже самое захватывающее приключение с догонялками кролика вниз по кроличьей норе может закончиться очень печально…
Добавить в моё избранное
70 мин, 20 сек 16306
Она пропадала там до темноты, до первых звезд на вылинявшем небе; в саду Алиса карабкалась по деревьям, удирала от Тоби, заходившемся в истерическом лае, дралась с другими котятами, и док частенько вытаскивал ее или из кучи-малы, устроенной кошками на дорожке сада из-за стащенного у Барбареллы куска бекона, либо выуживал ее расслабленное, разомлевшее меховое тельце из корзины с клубками цветной шерсти, куда она забиралась вздремнуть с такими же котятами.
Док сердился страшно; вышагивая к своему домику, в окнах которого уже горел золотой вечерний свет, он сердито выговаривал дочери, а она молчала, по-кошачьи насмешливо щурясь, слушала его и чуть слышно мурлыкала.
— Не смей отворачиваться от меня, Алиса! — брюзжал док, возвращая хулиганку на ее место — на стол, на котором лежали позабытые давно книги, страницы которых перелистывал лишь ветер, из любопытства заглядывающий в открытые окна комнаты. — Что же это такое, а?!
— Ты сам мне обещал, папа, — отвечала Алиса, трогая лапкой карточки, — что я буду играть в саду с котятами. Почему же ты сейчас на меня сердишься?
— Да как же ты не понимаешь?! — взорвался док. Волнение охватило его настолько, что он не мог оставаться на месте и принялся расхаживать — метаться перед восседающей на его столе кошкой. — Что это за догонялки с Тоби?! Ты понимаешь, как это опасно? Он превосходный охотник, и если он тебя догонит…
Алиса презрительно сощурила янтарные глаза и аккуратно обернула лапки хвостом.
— Тоби не поймал еще ни единой кошки, — небрежно ответила она. — Он дуралей. К тому же, он не умеет лазить по деревьям.
— Черт знает что! — выкрикнул док, негодуя. Алиса его просто не слушалась.
Став кошкой, она вдруг приобрела очень неудобную черту. Ранее покладистая любознательная девочка, она вдруг переменилась и перестала выказывать отцу почтение. Уважение, которое неизменно было слышно в ее речах, обращенных в отцу, вдруг испарилось. Она стала независимой и ко всем словам отца относилась с какой-то презрительной снисходительностью. Алиса перестала воспринимать всерьез гневные тирады дока Брауна — его осуждение, которое ранее ввергло бы ее в ужас и отчаяние, теперь не имело для нее никакого значения. Она либо отворачивалась и прекращала всякое общение с отцом, либо просто вставала и беспечно уходила прочь, оставляя разгневанного дока.
Всякий раз Алиса шла к порогу, и, выйдя на крыльцо, мечтательно поднимала взгляд к наливающемуся синевой вечернему небу, словно оно шептало ей что-то, чего ухо дока не могло услышать. Ветер трепал ее длинные усы, гладил черную шерстку, и кошка, водя влажным носиком по воздуху, принюхиваясь к запахам августовского сада, выглядела совершенно счастливой.
И док, в очередной раз выговаривая Алисе за ее несносное поведение и невесть откуда взявшуюся манеру распугивать голубей, смотрел в ее смеющиеся глаза и понимал, что завтра все повторится снова.
Больше всего на свете он хотел вернуть непослушную дочь в ее тело, но врач уверял, что на данном этапе пациентка все еще чувствует боль, и док, как бы ни гневался, все же остывал при виде худенькой грудки дочери, перечеркнутой алым шрамом, из которого врач в какой-то момент осторожно вытянул шелковые нити, сшивающие кожу.
«Очень было бы полезно этой мисс, — сердито думал док, совершая вечернюю прогулку на свежем воздухе, — узнать, от чего я ее ограждаю! От боли и страданий, да-с! И взамен получаю что? Чернейшую неблагодарность, совершенно не приличествующую благовоспитанным дочерям! Страдания, страдания — вот что делает людей кроткими и будит их разум и сердце!»
Но он неизменно осекался, едва только припомнив слово «сердце» и маленькую шкатулку красного дерева, покоящуюся под розами…
Алису док Браун застал на пороге дома. Она чинно сидела, умываясь маленькой лапкой с белыми мягкими пальчиками, на ее блестящей шерстке предательски трепетали мелкие, приставшие к меху перышки.
У дока даже глаз задергался от негодования, он встал как вкопанный, не в силах вымолвить ни слова.
— Голубь мистера Доуэля! — взревел он, когда дар речи, наконец, вернулся к нему. — Породистый, замечательный голубь! Алиса, это переходит все границы!
Кошка посмотрела на дока бесстыжими желтыми глазами и ничего не ответила. Ее добыча — белый молоденький голубь, — лежал чуть поодаль, на траве. Его головка была неудобно повернута, белая шейка взъерошена и слегка испачкана красным, крылья беззащитно распластаны по земле.
— Это переходит всякие границы! — док подхватил кошку на руки. — Сейчас мы объяснимся с тобой, Алиса, и ты уже не уйдешь от ответа!
В лаборатории Бобби было темно и тихо.
Врач, измотанный непрестанной заботой о пациентке, вместе с Бобби на машине дока уехал в город, где у него накопились неотложные дела, Барбарелла готовила ужин в садовом домике.
Док, прижимая кошку к груди, прокрался в теплый подвал.
Док сердился страшно; вышагивая к своему домику, в окнах которого уже горел золотой вечерний свет, он сердито выговаривал дочери, а она молчала, по-кошачьи насмешливо щурясь, слушала его и чуть слышно мурлыкала.
— Не смей отворачиваться от меня, Алиса! — брюзжал док, возвращая хулиганку на ее место — на стол, на котором лежали позабытые давно книги, страницы которых перелистывал лишь ветер, из любопытства заглядывающий в открытые окна комнаты. — Что же это такое, а?!
— Ты сам мне обещал, папа, — отвечала Алиса, трогая лапкой карточки, — что я буду играть в саду с котятами. Почему же ты сейчас на меня сердишься?
— Да как же ты не понимаешь?! — взорвался док. Волнение охватило его настолько, что он не мог оставаться на месте и принялся расхаживать — метаться перед восседающей на его столе кошкой. — Что это за догонялки с Тоби?! Ты понимаешь, как это опасно? Он превосходный охотник, и если он тебя догонит…
Алиса презрительно сощурила янтарные глаза и аккуратно обернула лапки хвостом.
— Тоби не поймал еще ни единой кошки, — небрежно ответила она. — Он дуралей. К тому же, он не умеет лазить по деревьям.
— Черт знает что! — выкрикнул док, негодуя. Алиса его просто не слушалась.
Став кошкой, она вдруг приобрела очень неудобную черту. Ранее покладистая любознательная девочка, она вдруг переменилась и перестала выказывать отцу почтение. Уважение, которое неизменно было слышно в ее речах, обращенных в отцу, вдруг испарилось. Она стала независимой и ко всем словам отца относилась с какой-то презрительной снисходительностью. Алиса перестала воспринимать всерьез гневные тирады дока Брауна — его осуждение, которое ранее ввергло бы ее в ужас и отчаяние, теперь не имело для нее никакого значения. Она либо отворачивалась и прекращала всякое общение с отцом, либо просто вставала и беспечно уходила прочь, оставляя разгневанного дока.
Всякий раз Алиса шла к порогу, и, выйдя на крыльцо, мечтательно поднимала взгляд к наливающемуся синевой вечернему небу, словно оно шептало ей что-то, чего ухо дока не могло услышать. Ветер трепал ее длинные усы, гладил черную шерстку, и кошка, водя влажным носиком по воздуху, принюхиваясь к запахам августовского сада, выглядела совершенно счастливой.
И док, в очередной раз выговаривая Алисе за ее несносное поведение и невесть откуда взявшуюся манеру распугивать голубей, смотрел в ее смеющиеся глаза и понимал, что завтра все повторится снова.
Больше всего на свете он хотел вернуть непослушную дочь в ее тело, но врач уверял, что на данном этапе пациентка все еще чувствует боль, и док, как бы ни гневался, все же остывал при виде худенькой грудки дочери, перечеркнутой алым шрамом, из которого врач в какой-то момент осторожно вытянул шелковые нити, сшивающие кожу.
«Очень было бы полезно этой мисс, — сердито думал док, совершая вечернюю прогулку на свежем воздухе, — узнать, от чего я ее ограждаю! От боли и страданий, да-с! И взамен получаю что? Чернейшую неблагодарность, совершенно не приличествующую благовоспитанным дочерям! Страдания, страдания — вот что делает людей кроткими и будит их разум и сердце!»
Но он неизменно осекался, едва только припомнив слово «сердце» и маленькую шкатулку красного дерева, покоящуюся под розами…
Алису док Браун застал на пороге дома. Она чинно сидела, умываясь маленькой лапкой с белыми мягкими пальчиками, на ее блестящей шерстке предательски трепетали мелкие, приставшие к меху перышки.
У дока даже глаз задергался от негодования, он встал как вкопанный, не в силах вымолвить ни слова.
— Голубь мистера Доуэля! — взревел он, когда дар речи, наконец, вернулся к нему. — Породистый, замечательный голубь! Алиса, это переходит все границы!
Кошка посмотрела на дока бесстыжими желтыми глазами и ничего не ответила. Ее добыча — белый молоденький голубь, — лежал чуть поодаль, на траве. Его головка была неудобно повернута, белая шейка взъерошена и слегка испачкана красным, крылья беззащитно распластаны по земле.
— Это переходит всякие границы! — док подхватил кошку на руки. — Сейчас мы объяснимся с тобой, Алиса, и ты уже не уйдешь от ответа!
В лаборатории Бобби было темно и тихо.
Врач, измотанный непрестанной заботой о пациентке, вместе с Бобби на машине дока уехал в город, где у него накопились неотложные дела, Барбарелла готовила ужин в садовом домике.
Док, прижимая кошку к груди, прокрался в теплый подвал.
Страница 18 из 20
