В следующей жизни, когда я стану кошкой…

Роберт был высоким, плотной комплекции человеком, носил клетчатые рыжие костюмы и отчаянно косил на левый глаз. Окосел он в марте; кажется, какая-то из его пробирок взорвалась и повредила ему лицо. Глаз остался на месте, но почему-то в минуты волнения он свободно вращался в глазнице, как у безумного. Своей нескладной внешности Бобби ужасно стеснялся и поэтому говорил не часто, а если говорил, то ужасно заикался и краснел. Ему всякий раз становилось неудобно, что он подал голос и привлек к себе внимание. Более всего на свете Бобби желал узнать все тайны мироздания и потому учился всему с охотой. Время от времени его посещало вдохновение, он забрасывал свои учебники и принимался вдруг мастерить какую-нибудь машину — это получалось у него отлично. Например, землеройная машина прекрасно вскапывала землю перед посадкой овощей и очищала запущенный сад от сорняков, но вот беда: текущее масло залило все вокруг, и на рыхлой, черной, жирной земле после этой машины категорически ничего не росло.

Зато водопровод, устроенный Бобби в его флигеле, действовал безотказно. В четверть часа он наполнял ванну горячей водой, лишь слегка пахнущей мазутом, и Бобби всегда мог помыться и привести в порядок одежду. Нужно ли говорить, что и вещи его тоже попахивали смазочными материалами и не были в пятнах лишь потому, что были покрыты одним сплошным слоем масла?

Док сочувствовал Бобби.

— У него золотые руки, но слабая голова, — говаривал он и покупал его машины, чтобы Бобби хоть как-то мог сводить концы с концами. К слову, стоит отметить, что землеройную машину удалось доработать, и она все же была пристроена к делу. Она перестала плеваться маслом и прилежно возделывала клумбы под крокусы и маргаритки в палисаднике под домом дока. Покуда она фыркала и ревела, испуская клубы пара, Алиса сидела на ней по-турецки, словно погонщик, и веревочными поводьями направляла ее в нужную сторону.

Зато у Бобби было кое-что, чего не было у дока, и это было настоящее сокровище — прекрасный телескоп с набором линз, видоискателей и окуляров разной чувствительности. Бобби жил в относительной удалении от города, небо над его флигелем было чище, и он свободно мог разглядывать небесные светила. Время от времени, за умеренную плату, он позволял и доку воспользоваться его сокровищем.

… Дорога послушно ложилась под колеса машины, постепенно уводя путников все дальше от Лондона с его сырым грязным смогом, светлое пятно от фонаря, укрепленного на носу машины, прыгало впереди, маня за собой, и док, то и дело поглядывая на часы, покачивал головой и бормотал:

— Мы опаздываем, как же чертовски мы опаздываем! Бобби не простит этого мне, нет…

По обеим сторонам от дороги проносились темные поля, чуть посеребренные луной, которая время от времени ныряла в плотные, настоящие дождевые облака, и док ужасно нервничал, а не пойдет ли дождь и не сорвет ли им все наблюдения вообще. Постепенно холодало, и Алиса, продрогнув, звонко чихнула, но тут же вытерла нос клетчатым платком.

Док напрасно беспокоился. Они не только не опоздали к началу небесного представления, а прибыли даже чуть-чуть раньше. Едва машина, чихая и фыркая, словно вечерняя роса простудила ее, вкатилась на дорожку, ведущую вглубь сада, Бобби выступил из темноты, освещая себе путь чадящим факелом.

— Доброй ночи, доктор, — голос его был торжественным словно перед Рождеством. — Мисс Алиса, доброй ночи!

Он галантно предложил ей руку, хотя Алиса сама была в состоянии спуститься по металлической лесенке, что проделывала бессчетное количество раз.

Она не стала возражать и, приняв помощь, спрыгнула на землю, опираясь на руку вечного студента. Все-таки, несмотря на мальчишечий костюм, Алиса была настоящей леди — по крайней мере так утверждал ее отец, а отцу нельзя было не верить.

— Не поздновато ли для прогулок? — озабоченно произнес Бобби, поглядывая на часы. — Алисе не надлежит ли быть сейчас в своей постели под присмотром гувернантки?

— Чушь! — отмахнулся док. Он искренне считал, что гувернантки ничему хорошему научить не могут, только портят все и закатывают истерики. Поэтому он сам взялся за воспитание и обучение дочери. Надо ли говорить, что отец с дочерью вели образ жизни, который многие посчитали бы странным и неприличным? Но они отмахивались и от слов осуждения, и от косых взглядов.

— Толпа — это дикий безголовый зверь, — говорил док. — Он умеет лаять, кусаться и кричать, но не способен мыслить. Так зачем слушать толпу?

— Ах, как тонко вы это подметили! — восхищенно вскрикивал на это Бобби, и в его косых глазах зажигался неподдельный восторг. — Как это верно!

Алиса в очередной раз громко чихнула и зашмыгала носом, а Бобби, нервно потирая руки в предвкушении, произнес:

— Капельку бренди, может быть? Для укрепления?

— Не отказался бы, — ответил док, набрасывая на плечи дочери свой теплый пиджак, пропахший дымом.