В следующей жизни, когда я стану кошкой…

Из чернильных озер густых теней тонкие ручьи трещинок неумолимо быстро и коварно взбежали вверх по лакированным ножкам мебели, и, казалось, раскололи их, заставили мгновенно растрескаться, да так, что Алиса и вздохнуть боялась. Одно легкое движение, и кресло, — да что там кресло — весь мир разлетится осколками в багровой пустоте.

— Словно Господь Бог отвернулся от нас, — прошептала Алиса.

— А? — тотчас отозвался док. — Что? Чушь! Господь Бог… это всего лишь обычное космическое явление, дорогая. Довольно редкое, это правда, но в нем нет ничего дьявольского. Если бы гипотетический Бог существовал, да еще и решил напугать человечество таким способом… — док не закончил фразу и расхохотался, выказывая свое презрение к божественным методам устрашения.

— Вы не верите в Бога, дорогой доктор? — прогудел из темноты Бобби.

— Какой в том толк, Роберт?! — уже строго ответил док. В его голосе появились сухие, неприятно карябающие слух нотки. — Разрази меня гром, если я не вижу толка в этом. Что даст мне вера? Зачем она? Ммм? Я верю в человеческий разум, в его могущество, — он многозначительно постучал костлявым пальцем по морщинистому лбу. — Разум — вот мой Бог! Нет, нет, и еще раз нет! Сказано же — не сотвори себе кумира, и отчего-то эти умники тотчас этого самого кумира нам и подсовывают! А знаете, почему творить кумиров опасно? А я скажу! Когда идол рушится со своего пьедестала, тем, кто его туда возвел, становится невероятно больно! Да-с, больно! И если я, уповая на Господа Бога, не получу желаемого, что будет? Я разочаруюсь. Будет чудовищное разочарование и боль!

— Ах, как это великолепно сказано! — в очередной раз разразился восторгами Бобби, и мужчины продолжили свои наблюдения, записывая все этапы лунного затмения в большую, заляпанную чернилами и маслом тетрадь Роберта при неясном свете масляного тусклого фонаря, с которым тот выходил встречать гостей, да после так и не потушил.

— А мне кажется, — не уступала Алиса, — что это похоже… на преисподнюю. Где томятся души умерших, — она снова уставилась на наливающуюся тенью луну. — Интересно, каково это — путешествовать там, между мирами?

— Боюсь огорчить тебя, дорогая, — все тем же скрипучим неприятным голосом ответил док, — но и посмертного существования тоже нет. Ничего нет. Человек оканчивает свой путь земной тут, когда на крышку его гроба лопатами швыряют комья земли. Прозаично, но это единственно верная правда.

— Не верю, — упорствовала Алиса. — Посмотри, сколько звезд! Сколько там миров! В чем смысл творить их, если человек даже увидеть всего не может?

Док ничего не ответил, недовольно похмыкивая.

Алиса знала, отчего отец так говорит — говорит горячо, пылко, словно читая лекцию перед большим количеством людей, стараясь в их головах посеять семена им самим выдуманной истины.

Когда умирала ее мать, отец молился, много молился, но его просьба услышана не была, и он ожесточился, потеряв свое драгоценное сокровище. Тогда он считал, что самое страшное, что может произойти с ним, уже произошло — он потерял верную спутницу, друга и единственную любовь. Что оставил ему Бог взамен? Потрясая кулаками, док много раз спрашивал об этом небо. Паровые машины вместо человеческого тепла? Косого Бобби, готового с охотой поддакнуть любому слову своего учителя? Что?!

… Маленький бунт крохотного человека против всемогущего мироздания. Не ему ли док теперь пытается доказать что-то?

… Должно быть, Алиса, пригревшись, задремала под нестихающее уютное мурлыкание кошки, потому что, когда она открыла глаза, в небе сияла свежеумытая приветливая светлая луна, а мужчины, отложив тетрадь и чернильницу, попивали бренди и тихонько переговаривались, как показалось Алисе, заговорщически и таинственно, склонив головы друг к другу.

Затмение окончилось.

— … Пойдем, я что-то покажу тебе, Алиса!

Обычно эта фраза, произнесенная отцом, означала что тот устроил очередную преинтереснейшую штуку и теперь готов продемонстрировать ее своему самому верному зрителю — дочери.

Это мог быть или чайник, который самостоятельно наполнялся и кипятил воду, или механическая рука, переворачивающая и поджаривающая блинчики, но все эти затейливые игрушки были в его кабинете. Сейчас же, глядя веселыми блестящими глазами в лицо дочери, док говорил не о своем кабинете, и даже не о своем доме. Он говорил о мастерской Бобби, а сам хозяин прямо-таки раздувался от гордости, нетерпеливо возясь на скамье и суетливо потирая руки.

— Что? — с любопытством воскликнула Алиса, снимая задремавшую кошку с колен и соскакивая с кресла.

Док заговорщически переглянулся с Бобби, и тот, покраснев до самых бровей, как случалось с ним в минуты сильного волнения, поднялся со скамьи, отчасти торжественно оправив одежду и гордо вздернув голову.

— Прошу в мою лабораторию! — произнес он, делая широкий приглашающий жест.