Журналисты британского издания The Guardian поговорили с юристами, которые некогда представляли в суде самых известных и изучаемых преступников XX века, от Чарльза Мэнсона до Теда Банди. Одни спустя десятилетия готовы дать своим клиентам весьма лестную оценку, другие говорят о знаковом для себя деле как о еще одном с конвейера уголовной хроники, третьи до сих пор помнят свои ночные кошмары тех дней.
Добавить в моё избранное
10 мин, 17 сек 10214
Венеблс и соучастник его преступления Роберт Томпсон были признаны виновными и стали самыми юными убийцами в истории Объединенного Королевства. В 2001 году Венеблс был освобожден досрочно.
Кажется, это был звонок судьбы. Телефон звонил возле комнаты солиситоров в суде Ливерпуля. Он звонил всегда, и никто никогда не подходил ответить. Кроме того дня, когда снял трубку я. Голос спросил: «Там поблизости нет Лоуренса Ли?» От удивления я чуть не выронил трубку.
Я занимался многими делами о наркотиках; убийствами редко. К такому не подготовишься.
Я отправился на Лоуэр-лейн [в полицейский участок] и встретился с мальчиком. Он выглядел скорее на восемь, чем на десять лет и при первом допросе был настолько убедителен, что я поверил, будто его не было поблизости от торгового центра Strand. Он сказал, что вместе с Робертом Томпсоном был на Каунти-роуд, неподалеку от футбольной площадки.
После перерыва начался второй допрос, и ведущий его офицер сообщил: «Мы говорили с Робертом, и он признался, что вы были в Strand». «Мы не были в Strand, мы были на Каунти-роуд, я же сказал», — ответил мальчик. Молчание. «Ну, мы были в Strand, но к ребенку не прикасались». Этот момент мне был знаком. Он [Венеблс] выл и кричал, вскочил со стула, стал хвататься за маму, за полицейского. С того момента я знал, что это будет тяжкий путь.
Тем же вечером я смотрел Crimewatch (британская ТВ-программа о нераскрытых преступлениях, рассчитанная на помощь аудитории) и видел паренька, похожего на Джона Венеблса, на нем была куртка горчичного цвета. Я не мог уснуть. Утром перед уходом на работу я выглянул в окно, и мне показалось, что через дорогу сидит уродливая фигурка ребенка. Я надел очки, оказалось, что там было что-то совершенно безобидное. Я не мог дождаться, когда вернусь в полицейский участок. Я ворвался в комнату и спросил Венеблса: «Какого цвета твоя куртка?» А он сказал:«Горчичного».
Постепенно он рассказывал о случившемся в Strand все больше. Он говорил, что они просто слонялись в том районе, но не делали ничего плохого. Во время ланча я ушел, чтобы дать ему передышку, а когда вернулся около двух, мне сказали, что он сознался в убийстве Джеймса. «Мы убили Джеймса. Пожалуйста, скажите его маме, что я сожалею».
Решение взяться за это дело было продиктовано смесью принципиальности и прагматизма. Юрист по уголовному праву, который отказывается от дела об убийстве, каким бы кошмарным оно ни было, не должен заниматься правом, вот и все. Если у тебя есть амбиции, ты, конечно, возьмешься. Меня преследовали кошмары — повторяющийся сон о том, как я выпадаю из поезда на аттракционе «комната ужасов» на ярмарке и он переезжает меня. Процесс закончился в ноябре, но от кошмаров я не избавился до января, когда уехал в отпуск. У меня были жуткие флешбэки. В день перед первым днем слушаний в суде мне пришлось посмотреть видео, на котором отыскивают труп. Я снял очки, чтобы не видеть. В тот же день мне пришлось идти в полицию, чтобы прочитать отчет патологоанатома. Больше всего меня потряс листок с дерева, прилипший к ступне. Я заплакал. Ужасно.
Судья Морланд дал [Венеблсу] восемь лет, но это вызвало протест со стороны семьи Балджера. Министр внутренних дел консерватор Майкл Говард увеличил срок до 15 лет. Когда мальчики решили обжаловать решение в ЕСПЧ, я перестал быть юридическим представителем Венеблса. До того момента я навещал его в следственном изоляторе. С начала процесса прошел год; королевский адвокат Брайан Уолш сказал, что каждый раз, как Венеблс видел меня, это возвращало его в прошлое, и что настало время начать перестраивать его жизнь. Мы решили, что наилучшим способом для этого будет нанять другого адвоката.
Венеблс, очевидно, сумел провести комиссию по условно-досрочному освобождению, потому что он снова нарушил закон (в 2010 году он попал в тюрьму за распространение в сети непристойных фотографий с детьми). Я был поражен. Вероятно, мне нечему было удивляться. Я всегда знал, что они могут быть на воле, но не освободятся никогда.
Если бы я сейчас его встретил, я бы, наверное, спросил, почему он снова нарушил закон. «Не хочу знать о 1993 годе, — сказал бы я, — но тебе был дан шанс изменить свою жизнь, что же пошло не так?»
Репутация адвоката в деле Балджера — это не клеймо, но процесс оказал на меня глубокое воздействие. Еще долго после завершения дела я не мог работать. У меня был, как я окрестил это, «пост-балджеровский синдром». Для меня было жизненно необходимо выговориться. Не хочу сказать, что я мог закончить в клинике для душевнобольных, но все же хорошо выбраться из этого кошмара«.»
Кажется, это был звонок судьбы. Телефон звонил возле комнаты солиситоров в суде Ливерпуля. Он звонил всегда, и никто никогда не подходил ответить. Кроме того дня, когда снял трубку я. Голос спросил: «Там поблизости нет Лоуренса Ли?» От удивления я чуть не выронил трубку.
Я занимался многими делами о наркотиках; убийствами редко. К такому не подготовишься.
Я отправился на Лоуэр-лейн [в полицейский участок] и встретился с мальчиком. Он выглядел скорее на восемь, чем на десять лет и при первом допросе был настолько убедителен, что я поверил, будто его не было поблизости от торгового центра Strand. Он сказал, что вместе с Робертом Томпсоном был на Каунти-роуд, неподалеку от футбольной площадки.
После перерыва начался второй допрос, и ведущий его офицер сообщил: «Мы говорили с Робертом, и он признался, что вы были в Strand». «Мы не были в Strand, мы были на Каунти-роуд, я же сказал», — ответил мальчик. Молчание. «Ну, мы были в Strand, но к ребенку не прикасались». Этот момент мне был знаком. Он [Венеблс] выл и кричал, вскочил со стула, стал хвататься за маму, за полицейского. С того момента я знал, что это будет тяжкий путь.
Тем же вечером я смотрел Crimewatch (британская ТВ-программа о нераскрытых преступлениях, рассчитанная на помощь аудитории) и видел паренька, похожего на Джона Венеблса, на нем была куртка горчичного цвета. Я не мог уснуть. Утром перед уходом на работу я выглянул в окно, и мне показалось, что через дорогу сидит уродливая фигурка ребенка. Я надел очки, оказалось, что там было что-то совершенно безобидное. Я не мог дождаться, когда вернусь в полицейский участок. Я ворвался в комнату и спросил Венеблса: «Какого цвета твоя куртка?» А он сказал:«Горчичного».
Постепенно он рассказывал о случившемся в Strand все больше. Он говорил, что они просто слонялись в том районе, но не делали ничего плохого. Во время ланча я ушел, чтобы дать ему передышку, а когда вернулся около двух, мне сказали, что он сознался в убийстве Джеймса. «Мы убили Джеймса. Пожалуйста, скажите его маме, что я сожалею».
Решение взяться за это дело было продиктовано смесью принципиальности и прагматизма. Юрист по уголовному праву, который отказывается от дела об убийстве, каким бы кошмарным оно ни было, не должен заниматься правом, вот и все. Если у тебя есть амбиции, ты, конечно, возьмешься. Меня преследовали кошмары — повторяющийся сон о том, как я выпадаю из поезда на аттракционе «комната ужасов» на ярмарке и он переезжает меня. Процесс закончился в ноябре, но от кошмаров я не избавился до января, когда уехал в отпуск. У меня были жуткие флешбэки. В день перед первым днем слушаний в суде мне пришлось посмотреть видео, на котором отыскивают труп. Я снял очки, чтобы не видеть. В тот же день мне пришлось идти в полицию, чтобы прочитать отчет патологоанатома. Больше всего меня потряс листок с дерева, прилипший к ступне. Я заплакал. Ужасно.
Судья Морланд дал [Венеблсу] восемь лет, но это вызвало протест со стороны семьи Балджера. Министр внутренних дел консерватор Майкл Говард увеличил срок до 15 лет. Когда мальчики решили обжаловать решение в ЕСПЧ, я перестал быть юридическим представителем Венеблса. До того момента я навещал его в следственном изоляторе. С начала процесса прошел год; королевский адвокат Брайан Уолш сказал, что каждый раз, как Венеблс видел меня, это возвращало его в прошлое, и что настало время начать перестраивать его жизнь. Мы решили, что наилучшим способом для этого будет нанять другого адвоката.
Венеблс, очевидно, сумел провести комиссию по условно-досрочному освобождению, потому что он снова нарушил закон (в 2010 году он попал в тюрьму за распространение в сети непристойных фотографий с детьми). Я был поражен. Вероятно, мне нечему было удивляться. Я всегда знал, что они могут быть на воле, но не освободятся никогда.
Если бы я сейчас его встретил, я бы, наверное, спросил, почему он снова нарушил закон. «Не хочу знать о 1993 годе, — сказал бы я, — но тебе был дан шанс изменить свою жизнь, что же пошло не так?»
Репутация адвоката в деле Балджера — это не клеймо, но процесс оказал на меня глубокое воздействие. Еще долго после завершения дела я не мог работать. У меня был, как я окрестил это, «пост-балджеровский синдром». Для меня было жизненно необходимо выговориться. Не хочу сказать, что я мог закончить в клинике для душевнобольных, но все же хорошо выбраться из этого кошмара«.»
Уильям Келли
Два года назад ушел на пенсию, до того проработал 33 года юристом в Калифорнии. Он был адвокатом Чарльза Нг (китайская фамилия Ng), признанного виновным в убийстве 11 человек. В середине 1980-х вмести с Леонардом Лейком они похищали, пытали и убивали людей в одинокой хижине у подножия гор в Сьерра-Неваде.
Страница 2 из 3
