Журналисты британского издания The Guardian поговорили с юристами, которые некогда представляли в суде самых известных и изучаемых преступников XX века, от Чарльза Мэнсона до Теда Банди. Одни спустя десятилетия готовы дать своим клиентам весьма лестную оценку, другие говорят о знаковом для себя деле как о еще одном с конвейера уголовной хроники, третьи до сих пор помнят свои ночные кошмары тех дней.
Добавить в моё избранное
10 мин, 17 сек 10215
В настоящее время Нг находится в тюрьме Сен-Квентин в ожидании исполнения смертного приговора.
«Единственное, в чем я был действительно хорош, — это выступления в суде. Если тебе нравится быть в зале суда — а мне нравилось, — то это может быть настоящим взрывом, выбросом адреналина. Особенно если случай интересный.»
С моими клиентами я никогда не устанавливаю эмоционального контакта. Я однажды сделал такую ошибку, и она меня наизнанку вывернула. Пожалуй, я довольно меркантилен. Просто приводите их, и я их защищу. Так юрист совершенствуется«.»
Для меня дело Чарльза Нга было вершиной. Даже сама по себе просьба стать его адвокатом польстила мне. Меня заставило поколебаться вовсе не то, что подзащитный был монстром, а объем работы. Я не ошибся: на это дело ушло шесть лет.
Был ли я в ужасе от моего клиента? На месте убийства о таком просто не думаешь; думаешь только, что дойдешь до пределов ада, чтобы защитить этого человек так эффективно, как только можешь. Ты хочешь доминировать, хочешь победить противника. Сойдет подзащитному с рук преступление или нет — зависит от присяжных.
Необходимо было попытаться понять Чарльза Нга, чтобы защитить его. В наших отношениях не было настоящей сердечности, потому что он постоянно критиковал меня. Однако я объяснил ему, что я опытный юрист и все будет по-моему.
Видеозапись была жестокой. Когда я впервые ее увидел, я сказал себе: «Ух ты». А еще я подумал: «Черт, это скверное доказательство». На одной записи была Бренда О«Коннор. Она хотела знать, где ее ребенок, сопротивлялась, спорила и бесновалась. Они [преступники] сказали:» Мы унесли отсюда твоего ребенка, с ним все в порядке«. Это было неправдой, ребенок так и не был найден. Они потом положили ружье на стол, как бы говоря:» Теперь ты наша«. После просмотра — ошеломленное молчание. Не помню, спал ли я в ту ночь, предполагаю, что нет. После этого я с десяток раз пересматривал записи. Психологическое воздействие таким образом уменьшается, начинаешь искать зацепки.»
Зал суда был полон, ни одно место не пустовало, и так каждый день в течение всего процесса. Некоторые из родственников жертв ненавидели меня. Нельзя успешно вести дела об убийствах, если в своем отношении к жертвам даешь волю эмоциям. Нужно быть очень, очень объективным. И холодным. В некоторой мере можно посочувствовать — скажем, в первый день слушаний, когда они плачут на галерее. Но как только молоток совершает удар и игра начинается, то все, они просто больше не являются частью твоих занятий.
Нужно уметь предсказывать, когда тебе нужна реакция присяжных, знать, на какую кнопку надавить. Зал суда — это театр убеждения. И ты проделываешь то, что тебе нужно, — в границах этики.
Когда дело закончилось, я был измотан. Я все бросил и махнул в Ирландию. «Гинессо-терапия». «Гинесс» и гольф.
Серьезно, я рад, что на моем счету дело Чарльза Нга, но снова я бы за такое не взялся. Это вытягивает из тебя слишком много сил и эмоций. У меня были отношения, которые закончились, и ощущения очень похожи на те, что остались от этого дела: нечто, что никогда не оставляет тебя.
На каминной доске у меня стоят несколько фигурок оригами, сделанных Чарльзом. В этом есть определенная странность. Он был артистичным, очень креативным парнем. Мне нравится искусство. Поделки напоминают мне об этом опыте«.»
«Единственное, в чем я был действительно хорош, — это выступления в суде. Если тебе нравится быть в зале суда — а мне нравилось, — то это может быть настоящим взрывом, выбросом адреналина. Особенно если случай интересный.»
С моими клиентами я никогда не устанавливаю эмоционального контакта. Я однажды сделал такую ошибку, и она меня наизнанку вывернула. Пожалуй, я довольно меркантилен. Просто приводите их, и я их защищу. Так юрист совершенствуется«.»
Для меня дело Чарльза Нга было вершиной. Даже сама по себе просьба стать его адвокатом польстила мне. Меня заставило поколебаться вовсе не то, что подзащитный был монстром, а объем работы. Я не ошибся: на это дело ушло шесть лет.
Был ли я в ужасе от моего клиента? На месте убийства о таком просто не думаешь; думаешь только, что дойдешь до пределов ада, чтобы защитить этого человек так эффективно, как только можешь. Ты хочешь доминировать, хочешь победить противника. Сойдет подзащитному с рук преступление или нет — зависит от присяжных.
Необходимо было попытаться понять Чарльза Нга, чтобы защитить его. В наших отношениях не было настоящей сердечности, потому что он постоянно критиковал меня. Однако я объяснил ему, что я опытный юрист и все будет по-моему.
Видеозапись была жестокой. Когда я впервые ее увидел, я сказал себе: «Ух ты». А еще я подумал: «Черт, это скверное доказательство». На одной записи была Бренда О«Коннор. Она хотела знать, где ее ребенок, сопротивлялась, спорила и бесновалась. Они [преступники] сказали:» Мы унесли отсюда твоего ребенка, с ним все в порядке«. Это было неправдой, ребенок так и не был найден. Они потом положили ружье на стол, как бы говоря:» Теперь ты наша«. После просмотра — ошеломленное молчание. Не помню, спал ли я в ту ночь, предполагаю, что нет. После этого я с десяток раз пересматривал записи. Психологическое воздействие таким образом уменьшается, начинаешь искать зацепки.»
Зал суда был полон, ни одно место не пустовало, и так каждый день в течение всего процесса. Некоторые из родственников жертв ненавидели меня. Нельзя успешно вести дела об убийствах, если в своем отношении к жертвам даешь волю эмоциям. Нужно быть очень, очень объективным. И холодным. В некоторой мере можно посочувствовать — скажем, в первый день слушаний, когда они плачут на галерее. Но как только молоток совершает удар и игра начинается, то все, они просто больше не являются частью твоих занятий.
Нужно уметь предсказывать, когда тебе нужна реакция присяжных, знать, на какую кнопку надавить. Зал суда — это театр убеждения. И ты проделываешь то, что тебе нужно, — в границах этики.
Когда дело закончилось, я был измотан. Я все бросил и махнул в Ирландию. «Гинессо-терапия». «Гинесс» и гольф.
Серьезно, я рад, что на моем счету дело Чарльза Нга, но снова я бы за такое не взялся. Это вытягивает из тебя слишком много сил и эмоций. У меня были отношения, которые закончились, и ощущения очень похожи на те, что остались от этого дела: нечто, что никогда не оставляет тебя.
На каминной доске у меня стоят несколько фигурок оригами, сделанных Чарльзом. В этом есть определенная странность. Он был артистичным, очень креативным парнем. Мне нравится искусство. Поделки напоминают мне об этом опыте«.»
Страница 3 из 3
