Маленький, но Взрослый

Рицка облизывает пересохшие губы и вновь тянется к губам Соби в поисках поцелуя. До безумства восхитительно и хорошо, хоть и страх, застилающий сознание, старается остановить его в этом действии. Но если он не сделает этого сейчас, то потом будет в стократ хуже.

Руки Соби ласково скользят по теплой коже, вызывая в теле жар и заставляя вздрагивать от каждого смущающего движения. Рубашка распахнута, что приводит в смятение, но ласковые прохладные пальцы успокаивают и дарят нежность, граничащую с неизведанным пламенем вскипающих ощущений.

Рицка пытается сосредоточиться именно на этих ощущениях, чтобы хоть как-то превозмочь свой ужас перед тем, что должно произойти. Ведь он сам попросил. А значит, не должен убегать, уступая какому-то страху. Слепому ужасу, что сковывает тело, опаляет темнотой душу, от которого он задыхается, от которого хочется спрятаться в теплых объятиях.

Соби до неистовства ласков, что аж хочется закричать на него, но Рицка превозмогает это желание, понимая, что только оттолкнет его этим. А сам Боец, хоть и желает, до судорог желает, но не может пересилить себя и старается действовать осторожно, на грани нежности и грубости, стремясь не допустить, чтобы его Рицкой завладел безотчетный страх.

Хотя он сам и понимает, что страх все же будет, да он и сейчас есть, он чувствует его по судорожно сжавшимся на его футболке тонким пальцам Рицки, по тщетным, отчаянным поцелуям, которыми безысходно награждает его губы мальчишка.

Так неправильно, до забвения, до хриплого шепота неверно. И отчего-то сердце замирает от безотчетного страха, что это всего лишь иллюзия, которая развеется, стоит только соприкоснуться с реальностью. Но Соби и сам не понимает, как все дошло до этого.

Рицка так просто сказал об этом, без тени смущения, или же страха, так буднично, словно говорил о самой незначительной вещи, как, например, зонт, картина или ваза с гербарием на его столе.

— Ты обещал забрать мои ушки. Сделаешь это сегодня? — Рицка стоял вполоборота к нему и, не отрываясь, смотрел в темное окно, за которым кружила пурга. Ему только исполнилось четырнадцать, а он… Он…

— Ч… Что? — не справившись с дыханием, сипло спросил Соби. — Рицка… О чем ты?

Рицка, оглянувшись, с непонятной тоскливой грустью посмотрел на него. Он на собственном опыте знает, каково это — не помнить. А помнить все и знать, что любимый, родной, самый близкий человек не помнит тебя — вдвойне тяжело. Теперь он постиг то, через что пришлось пройти его матери. Это самое худшее наказание из всевозможных существующих на данный момент.

— Ушки… — горько, он будто уговаривает его, сам подставляется, словно нет гордости. — Ты в начале нашего знакомства сказал, что заберешь их. Я… хочу этого, если ты не против.

— … — Соби все не находил, что сказать в ответ на это явное, простое и весьма обескураживающее предложение паренька. — Рицка, давай поговорим об этом завтра. Нам…

— Не продолжай, — голос Рицки зазвучал глухо, с усилием, а сам мальчик отвернулся от Бойца. — Не стоит. Зря я…

Соби с запозданием уразумел, что вновь проиграл партию с памятью, и вновь так неосторожно, неосознанно обидел Рицку.

И что вот теперь делать? Как умолять простить, чтобы даровали прощение, чтобы не оттолкнули, как было однажды. Повторения не хотелось до жути, до белесого страха перед глазами, что толкает вперед, к нему, заставляет опуститься на колени и униженно опустить голову.

— Прости, Рицка… — воспоминания, горькие, рвущие сознание на части, стоят перед внутренним взором.

Он не желает, чтобы его родной мальчишка, светлый ангел с глубокими аметистовыми глазами, полными неясной печали, познал то, что пришлось познать ему самому.

— Ты не знаешь, о чем просишь, мой милый Рицка.

Молчание разливалось по комнате, напоминало густой туман, в котором трудно дышать и боль приходила вслед за ним столь неумолимо, словно намеревалась выжечь дотла остатки надежды.

— Ты не поверишь мне… — сбившись на последнем слове, осторожно разорвал тишину дрогнувший голос паренька. — Но я знаю.

Вскинув голову, Соби растерянно посмотрел на мальчишку, не понимая, то ли правду он сейчас поведал, то ли просто хотел показаться таким же Взрослым, как и сам Боец.

Вот так просто, бесхитростно, выворачивая душу наизнанку, и заставляя желать запретное, позволяя раскрыться табу, помогая стать явственным, до предела понятным и нужным. Необходимым, до боли, до крика, до слез. Горьких, сладких, безостановочных.

— Люблю… — губы, теплые, мягкие касаются зажмуренных век, ощущают трепет влажных ресниц. — Люблю…

Бархатный голос дрожит, переливается обертонами, врывается в замершую душу, тормошит, заставляя очнуться, вливается теплой волной, согревая. А бесстыжие пальцы скользят по груди, едва уловимо задевая горошины сосков, перебирают ребра, хрупкие позвонки и острые крылья лопаток, вызывая щекотливое ощущение, от которого почему-то хочется выгнуться и застонать.